Рейтинг темы:
  • 0 Голос(ов) - 0 в среднем
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
Русский, каким ты должен быть...
#1
14 февраля 1943 года неизвестный патриот Родины в селе Вязноватовка Воронежской области направил немецкий полк дальнобойных орудий по непроезжей дороге. В результате немцы бросили 18 орудий и около 30 автомашин. Это был местный охотник Яков Евсеич Доровских. Его жизни и подвигу поэт Виталий Иванов посвятил эту поэму.

Волчий Кут.

Таясь под сенью лозняка,
Как робкая беглянка,
Неширока, не глубока
Текла река ольшанка.
А над водою вознесло
Соломенные крыши
Простое русское село
Таких в России тыщи.
Здесь, как везде и как всегда,
В непримиримой паре
Жила народная нужда
И жил помещик-барин.
А на его харчах скупых,
В лаптях, в парточках старых,
Парнишка – Яшка Доровских –
Стерег овец отару.
За пояс подоткнувши кнут,
Он исходил все тропки
И избегал лишь Волчий Кут –
Удел глухой и топкий.
Забытый богом и людьми,
Прильнув к лесной опушке,
Он от села верстах в семи
Тянулся вдоль речушки.
Здесь кочки дыбились сперва.
За ними шла – трясина,
На зыбких чахлых островах
Корявились осины.
А дальше в глубь – росла ольха,
О чём-то топь вздыхала,
Была угрюма и глуха
Стена из чернотала.
Ходили слухи средь людей,
Что чёртово бучило
Мирских коров и лошадей
Немало поглотило.
Народ забыл те берега,
Трава косы не знала,
И редко-редко чья нога
По той земле ступала.
Уж так считалось с давних пор,
Что с топей мало толку.
Зато там уткам был простор,
В оврагах жили волки.
Хоть Яшка, не смыкая глаз,
Глядел и днём и ночью,
о всё же серые не раз
Овец шерстили в клочья.
И чтобы наказать зверьё,
А больше для отстрастки,
Помещик старое ружьё
На лето дал подпаску.
Но вышло так, что паренёк,
Пальнув однажды в волка,
Вдохнул пороховой дымок
И опьянел надолго.
Заворожил, околдовал
Его рассвет над кручей,
Тумана призрачного вал
Согрел теплом летучим.
Тропинка указала путь,
Костёр дымком приветил,
И страсть пленительную в грудь
Вдохнул бродяга ветер.
Болота, заросли ракит,
Овраги под горою –
Тянули Яшку, как магнит,
Охотничьей тропою.
Случалось часто, что овец
Он поручал братишке,
А сам весь Кут – с конца в конец –
Прочёсывал с ружьишком.
Через камыш, где вязок ил,
Держась по зыбким бровкам,
Там, где никто не проходил,
Не раз прошёл он ловко.
На риск ходил он не спроста:
Трясины хоть стонали,
Но прежде страшные места
Своими парню стали.
А лето красное текло,
В жаре и ливнях спея,
Дичь поднималась на крыло
По зорям всё смелее.
И в день Петров – заветный срок,
Страсть не сдержав к охоте,
По уткам Яшка раз пяток
Пальнул на перелёте.
Сияли радостью глаза,
Стучало сердце громко…
Но тут раздвинулась лоза,

И, вслед за собачонкой,
С ружьём Бельгийским, с ягдашём,
В крови и хлопьях пуха
Неторопливо подошёл
Ерёменко Илюха.
Кулацкий сын на два годка
Был помоложе Яшки,
Но говорил он свысока
И с барскою замашкой:
– Стрелять-то ты, гляжу мастак,
А что ж не при отаре?
Поди ружьё тебе, батрак,
Не для того дал барин!
– Тебе то что страдать о том?
Чай овцы-то не ваши.
Ступай, а то под зад кнутом,
Заступник, ошарашу.
Илюха скрылся среди лоз,
Слова глотая эти,
И вскоре барину донёс,
У дома его всретив,
Что Доровских – наглец и хам -
На берегу затона
Жжёт для забавы по утям
Господские патроны.
А барин – он берёг своё –
За вольную охоту
У Яшки отобрал ружьё
И выгнал вон с работы.
Но если раз тот сладкий яд,
Вкусил ты в час рассвета,
С стропы охотничьей назад
Пути – дороги нету.
И в город твёрдо порешил
Тогда уйти парнишка:
Работать, не жалея сил,
А всё ж купить ружьишко!
Так буде! – знал он наперёд.
Он парень был упорный,
Но тут четырнадцатый год
Нахлынул тучей чёрной.
Померкла яркая заря:
В шинели и фуражке -
«За веру в бога и царя» –
На фронт погнали Яшку.
Платка маманина лоскут
Взметнулся с полустанка –
Прощай село и Волчий Кут,
Прощай река Ольшанка.

Волчий Кут. Гл.2 Возвращение.

Вода немало унесла,
Земля видала много,
Пять раз черемуха цвела
У отчего порога.
Безвестно, где пропал холоп.
Жива душа иль в небе?
С похмелья грешным делом поп
Отпел ему молебен.
Но майским днём (уже навек
Забыт людьми торопко)
Шёл с полустанка человек
Извилистою тропкой.
Германским мечаный свинцом,
Контуженный два раза,
С худым обветренным лицом,
Чахоткою от газа,
Землисто-серый, словно пыль,
С котомкой за спиною,
Он, припадая на костыль,
Спешил в село родное.
Была бы у него жена
Иль мать бы повстречала -
Навряд ли Якова она
В том путнике узнала.
Да он и сам не узнавал
Россию-мать в ту пору,
Как будто гроз девятый вал
Былое снёс за гору.
Глазам хоть верь, а хоть не верь -
Отрадная примета! -
В усадьбе барина теперь
Правленье сельсовета.
Он шёл до дома своего
Повеселевшим шагом,
И власть советская его
Всречала красным флагом.
И вот он средь родимых стен,
В избе полно народа.
– Ты, Яков, расскажи про плен.
– В плену я был два года.
У гутбезитцера с тоской
Работоли в Баварии…
– А это что ж за фрукт такой?
– По-русски – вроде барина.
Он от зари и до зари
Нас заставлял трудиться…
– Ну а кормил как?
– Сухари
Да мутная водица -
Вот вся еда. С таких харчей
Чуть были живы ,братцы,
Проклятый плен до смертных дней
Мне будет вспоминаться…
Устало голову солдат
Подпёр рукою круто,
Печальный отрешенный взгляд
Тяжёл был в ту минуту.
Закашлял Яков, а потом
Вцепился в грудь руками,
И воздух посиневшим ртом,
Дрожа, ловил глотками.
– Не знаю – буду ли жилец:
Иприт, проклятый , душит,
Замучил, задавил вконец
И вымотал всю душу…
Наутро Яков ,весь разбит,
Проснулся с позаранка,
По узкой стежке вдоль ракит
Сошел к реке Ольшанке.
Стал на колени. Головой
Склонился над водою,
Из горсти ласковой струей
Омыл лицо худое.
Не замечая сам того,
Побрёл тихонько лугом.
Места знакомые его
Встречали , словно друга.
Тропа вела, вела, вела,
И вот у буерака,
Уже не близко от села
Остановился Яков.
Глядел он , немощен и худ,
Не в силах наглядеться,
А перед ним был Волчий Кут,
Знакомый ещё с детства.
И сразу вспомнилась ему
Та первая охота,
В тумане сизом, как в дыму,
Трясины и болота.
И сердце дрогнуло в груди,
Душе теплее стало,
Опять с ружьишком побродить
Хотелось, как бывало.
Потом дошёл до ручейка
У ближнего оврага
И долго пил из родника
Живительную влагу.
Она, бодря и веселя
Пошла волной по жилам,
Казалось, что сама земля
В него вливает силы.

Глава 3. Побег.

Свивает пламя языки
В оранжевые банты:
Пылают избы вдоль реки -
В селе лютует банда.
В господском доме на крыльце
Вновь господа воскресли -
Белогвардейский офицер
Сидит в глубоком кресле.
Сверканье шпор и стук подков,
Погоны, аксельбанты…
Парней и крепких мужиков
Мобилизуют в банду.
А бабы смотрят на своих,
От горя в голос воя,
Сюда и Яков Доровских
Доставлен под конвоем.
– Служил у красных?
– Не пришлось
– Так нам послужишь. Браво!
– А с вами вовсе стежки врозь:
Вам – влево, мне – направо.
– Но-но! Шути, да меру знай.
У нас за это – строго…
– А я без шуток, не пугай -
Уж пуганый премного.
Рукой кровавою народ
Мордуешь ты сегодня,
А завтра тебя пуля ждёт,
Бандитское отродье…
– Что ты сказал?
– А что слыхал!
Сжимая ручку стека,
Рванулся офицер:
– Нахал!
В амбар! А завтра - к стенке…
Тревожен вечер над селом,
А звёзды – как лампады,
И с часового за окном
Не сводит Яков взгляда.
В душе бессилие своё
Клянёт он втихомолку.
В руках у беляка ружьё -
Простая одностволка.
«Неужто оборвётся жизнь
Рассветною порою?»
И тут же осенила мысль:
«В соломе лаз пророю.»
Всю ночь трудился, а к утру
Бесшумно, тиши мыши,
Между стропилами дыру
Проделал в старой крыше.
И вот в рассветной синеве
Он на свободе снова.
Ребром доски по голове
Пригладил часового,
Схватил ружьё наперевес,
С патронами подсумок,
Через ограду перелез,
Как тень, в рассветный сумрак.
К Ольшанке, обойдя посты,
Спустился огородом,
Нырнул в прибрежные кусты,
Вот и концы все - в воду.
Глава 4. Одиночество.

«Ну, здравствуй, здравствуй, Волчий Кут!
В час горький и тревожный
Укрой меня и дай приют,
И помоги, чем можно.
Мне нет дороги впереди,
А смерть шагает сзади…»
И слышит он в ответ: «Иди
Через гнилые клади,
Запутай в топких кочках след,
Оставь болото сбоку,
Пройди водой, где брода нет,
В камыш через протоку,
Потом иди через кусты -
Места там будут суше -
Под ивой остров встретишь ты,
Да с родником к тому же…»
И вот от дома в далеке,
Он уцелел, однако,
На этом самом островке
Обосновался Яков.
Он первым делом неспеша,
Но ловко и умело
Себе шалаш из камыша
Под старой ивой сделал.
Добыть огня помог патрон,
И Яков, озабочен,
Свой костерок, как Робинзон,
Берег и днём и ночью.
И жизнь, вольна да нелегка,
Пошла под чистым небом,
А под рукой – ни котелка,
Ни соли и ни хлеба.
Мала ли, велика ль напасть -
Суди хоть как , а всё же
С ружьём охотнику пропасть
В родных местах негоже.
У плёса тихого не зря
Порой сидел он сутки
И ждал, чтоб сразу под заряд
Попали две-три утки.
Жить становилось веселей:
Костёр взвивался смело,
На палке , как на вертеле,
В огне жаркое млело.
А то, что соли нет, так что ж,
Живой – и слава богу…
Зато складной карманный нож
Помог ему премного.
Нарезал Яков гибких лоз
И сплёл кубарь под ивой -
В Ольшанке, где сужался плёс,
Ловил линей ленивых.
А там, где лысая гора
Сбегала к лугу круто,
Он конский щавель собирал
В рассветные минуты.
А дни летели чередой.
Прохладны стали зори.
Прошёл Покров. Туман седой
В низинах стлался морем.
Шептались грустно камыши
В тиши ночного мрака,
И в той заброшенной глуши
О многом думал Яков…
Он к одиночеству привык,
Живя в уединенье.
Но вдруг однажды дикий крик
Раздался в отдаленье.
Казалось, из последних сил,
Вися на тонкой нити,
Незванный гость с мольбой просил:
– Спасите! Помогите!
А человека – коль беда,
Бросать никак не гоже,
И Яков двинулся туда,
Ступая осторожно.
Он опасался неспроста
И шёл на крик небыстро:
А вдруг да грянет из куста
Навстречу чей-то выстрел…
И вот увидел за кустом:
В воде уже по ухо
Тонул, хватая воздух ртом,
Ерёменко Илюха.
Вконец он выбился из сил
И уходил в трясину…
Не медля, Яков повалил
Подгнившую осину.
Швырнул конец.
– Держись!
И вот,
Облепленного ряской,
На сушу выволок его,
Как будто на салазках.
Илья двух слов не мог связать
И трясся, как в ознобе:
– Хотел утчёнок пострелять…
Да вот… всадился в топи.
Ружьишко утопил. Беда…
С дороги сбили черти…
Тебя же, Яков… никогда
Мне не забыть… до смерти.
И как безбожно врал он, гад!
Знай Яков в ту минуту -
Не пожалел бы он заряд,
Чтоб порешить иуду.
Ведь с белой бандой заодно,
Продавшись за объедки,
Искал он Якова давно,
Чтоб выдать конрразведке.
Да Яков-то не знал того,
И, позабыв тревогу,
Душепродавца своего
Навёл на путь-дорогу.
Добряк… За это животом
Он поплатился б горько…
Но на заре вечерний гром
Послышался за горкой.
Хотел в шалаш нырнуть скорей,
Да стал, развёл руками:
Какие ж грозы в октябре? -
Снега не за горами.
Прислушался. Напрягся весь,
Ловя раскаты грома.
Шестидюймовки? Так и есть -
Чай «музыка» знакома.
И он рванулся напрямик
По кочкам, через ерик,
Взбежал на горку в один миг –
И глазу не поверил:
Шли эскадроны на рысях,
Гремели батареи,
И пламенел советский флаг,
В лучах заката рея.
Ждал Яков долго тех минут,
И вот – свобода рядом!
Обвёл глазами Волчий Кут
Он благодарным взглядом,
Отвесил до земли поклон,
Как другу дорогому,
Последний выпалил патрон
И напрямую – к дому.

Волчий Кут. Глава 5. Светлые зори.

Там, где вдруг оборвалась опушка
И коснулась берега вода,
Рано утром вещая кукушка
Начисляла Якову года.
А года-то не стоят – под гору,
Лыжами стремительно летят:
Было тридцать, глядь, а их за сорок,
Глазом не моргнул – под шестьдесят.
Были в жизни радости и грусти,
Повидал и пережил сполна,
Не с того ли голову так густо
Замела позёмкой седина.
И в селе не Яковом, как прежде,
Повстречав у дома своего,
А уже Евсеичем соседи
Звали уважительно его.
Уважением не без причины
Пользовался Яков у людей:
Трёх сынов и две красы-дивчины
вырастил с Мариною своей.
И в колхозе службу нёс исправно,
Дело знал, работая с душой
(он с учётом возраста поставлен
Был при коноводах, как старшой).
Невысок, с окладистой бородкой,
Чуть лукав, хотя и не хитёр,
По утрам он бойкою походкой
Деловито шёл на скотный двор.
Но хоть были без конца заботы
И уже не малые года,
Да дела – делами, а охоту
Не бросал Евсеич никогда.
Выберет зимой денёк погожий,
Ружьецо возмёт на перевес
И на лыжах сахарной порошей
Заскользит неторопливо в лес.
Был Евсеич следопытом ловким
И нередко снежной целиной
Русака, а то лису-огневку
Нёс домой под вечер за спиной.
А придёт конец косматым вьюгам -
Солнышко пригреет, и тогда
Громко забушует по яругам
Бурными потоками вода.
Глазом не моргнешь – у чернотала
Селезни-красавцы тут как тут,
И Евсеич, как Мазай, бывало,
С подсадною плыл на лодке в Кут.
Малая Ольшанка, словно море,
Разливала воды широко.
Эх, и зори были – чудо зори!
Сердцу праздник и душе – легко!
А когда охота под запретом,
Он берёг и птицу и зверьё,
Но однажды и в разгаре лета
Поневоле взять пришлось ружьё…
Перво-наперво ходили толки,
Но заговорили и всерьёз,
Что в округе объявились волки -
Тут уж всполошился весь колхоз.
И паниковал народ недаром:
Сам пастух рассказывал о том,
Как проклятые в его отаре
Семь овец порвали белым днём.
Вечером сидел Евсеич в хате,
Пил со зверобоем крепкий чай,
Тут вбежал колхозный председатель:
– Извини уж…
– Знаю…
– Выручай!
Даль темнела. Накалялись звезды
(ждал и сам Евсеич тех минут).
Без ружья, один, по тропке росной
Он прошёл бесшумно в Волчий Кут.
Руки возле рта сложил, как надо,
Воздуха вдохнул и, глядя вниз,
Вдруг завыл. Да так, что будь кто рядом -
Волосы б от страха поднялись.
Приложил ладонь поближе к уху,
Напряжённо вслушиваясь в тьму,
И тогда волчица жутко, глухо
Издали ответила ему.
А на утро с одностволкой старой,
К поединку со зверьём готов,
Был Евсеич возле крутояра
В непролазных зарослях кустов.
Тут и в полдень солнца не бывало,
Над костями – рой зелёных мух,
В сумеречных дебрях чернотала
С ног валил тяжёлый смрадный дух.
Здесь-то вот и состоялась встреча:
Серой тенью волк мелькнул на миг,
Ткнулся в кочку, срезанный картечью,
И, казалось, навсегда затих.
Но, когда Евсеич был уж рядом,
Щёлкнули вершковые клыки,
Из последних сил, виляя задом,
Вскинулся матёрый на дыбки.
Пасть дохнула кровянистой пеной -
Страшен был зверюга в этот миг -
Брызнул щепками приклад ружейный -
Заслонился вовремя старик.
И, кончая яростную схватку,
Замахнулся он, что было сил -
Лезвие ножа по рукоятку
В зверя разъярённого вонзил.
Постоял, устало сдвинув брови,
Вытер пот со лба, что побледнел,
И на кочку, красную от крови,
Где стоял, так тут же и присел.
Отдышался. Оглядел округу.
Не спеша облазил чернотал -
Под трухлявым деревом в яруге
Логово с волчатами сыскал.
А уж разговоров было сколько,
Как в село Евсеич приволок
Шкуру, снятую в овраге с волка,
И волчат, посаженных в мешок.
А потом, на праздник урожая,
Был народом переполнен зал,

И, сердечно руку пожимая,
Предколхоза Якову сказал:
– За расправу с серыми врагами
– «Спасибо» говорит тебе колхоз.
– Получай! – И с этими словами
Новую двустволку преподнёс.
А Евсеич глаз с ружья не сводит,
К сизой стали с головой приник,
И, растроганный, при всём народе
Прослезился от души старик.

Глава 6. Грозное лето.

Огнём и дымом небо заслоняя,
От самых западных границ страны
В июле до воронежского края
Полями докатился вал войны.
Уставшие бойцы у переправы -
На спинах – соль, а на зубах – песок,
От пыли серые, в бинтах кровавых -
Отходят с тяжким боем на восток.
А следом – танки, пушки, мотоцмклы,
Машины тупорылые гудят,
Навалом в кузовах, как тыквы,
Мерцают каски вражеских солдат.
Евсеич в огороде ошарашен,
Из-под ладони на врагов глядит,
Вдруг слышит голос от плетня:
– Папаша…
– Короткий стон: – Поближе подойди…
Честная мать! Глазам не верится:
За ветками по пояс в лопухах,
Израненные пять красноармейцев
Едва стоят с винтовками в руках.
Старик всплеснул руками изумлённо:
– Откуда милые?
Ему в ответ:
– Мы, батя, из последнего саслона…
Снаряды кончились… Патронов нет…
Легла в бою вся наша батарея –
Держался каждый, сколько только мог…
– А ну, сынки, давай за мной скорее –
Пока не поздно – лезте в погребок.
Едва закрыл тяжёлое творило
И забросал соломой, словно клад,
С просёлка на подворие ввалило
С десяток пьяных вражеских солдат.
Шагают нагло. Потны. Смотрят хмуро.
Облазили. Обшарили кругом,
Из автомата врезали по курам,
Подранка кочета добили сапогом.
И вот уже хозяйничают в хате,
Пугают, автоматы тычат в нос,
Ружьё с гвоздя сорвали над кроватью –
То самое, что подарил колхоз.
Евсеич за стволы схватился смело,
Да так, что побелела аж рука,
Но унтер размахнулся – парабеллум
Ударов в голову откинул старика.
Очнулся к ночи. Бабка, причитая,
Склонилась с мокрым рушником в руке:
– Живой, Евсеич?
– Как там … за сараем?..
– Причём сарай-то?
– Хлопцы… в погребке…
Старуха в плач:
– Никак отшибли разум…
Чего плетёшь-то? О, всевышний бог!
Евсеич с пола поднялся не сразу,
Пошатываясь, вышел на порог.
С оглядкою добрёл до погребицы,
Едва открыл творило (так ослаб):
– Не задохнулись?
И в ответ:
– Водицы…
Водицы, батя, по глотку хотя б…
Принёс ведро, белья на перевязки,
Два каравая, сала и пшена.
Прошёл по саду до реки с опаской –
Там немцев не было. Стояла тишина.
Вернулся к погребу.
– Идти-то в силах?
– Веди… пойдём!
И, обходя посты,
Тропой, что уж от смерти отводила,
Увёл бойцов в заречные кусты.
А там ищи-свищи, как ветра в поле,
Известна стёжка – что уж думать тут -
На островок! Куда ж деваться боле?
Авось опять укроет Волчий Кут.
А сам – домой. Успеть бы до рассвета!
Стога в тумане плыли, как в дыму,
И только звезды видели всё это,
Но звёзды не расскажут ни кому…

Глава 7. Сват.

С германским пленом и с самим германцем
Давным-давно Евсеич был знаком.
Всего он мог от немцев дожидаться,
Но тут сто бед обрушились, как гром.
Отобран скот. Ограблены все хаты.
С правления колхоза сорван флаг.
Красивых девушек поганые солдаты
Насилуют у мамок на глазах.
Да, слава богу, от такой напасти
Пока Евсеич уберёг семью:
На чердаке в сарае прятал Настю -
Меньшую дочь-красавицу свою.
А вот соседка – Фокина Параша -
Хотела за ступиться за дитё,
Так расстреляли и саму мамашу,
А после и семейство всё её.
Оскорблено, истерзано, изрыто,
Село стонало от обид и ран,
А ночью дождь оплакивал убитых
И тихо землю бинтовал туман.
Двенадцать суток ад кипел кромешный,
Но веком показался этот срок…
Потом фашисты собрались поспешно
И покатили дальше – на восток.
В деревне были только полицаи,
Охранный взвод остался на постой,
И старый дом господский занимая,
Работал госпиталь прифронтовой.
А старостой приказом коменданта
назначен был вернувшийся в края
(Ещё в тридцатом сосланный куда-то)
Кулацкий выкормош – Ерёменко Илья.
Уж этот лютовал фашистов хлеще!
Но как ни странно, а однажды вдруг
К Евсеичу он заглянул под вечер,
Как будто старый задушевный друг.
Раскланялся. Бутылку самогонки
Поставил вежливо на край стола.
Видать, на самом дне души подонка
Всё ж память благодарная жила.
Сначала – речь о жизни, о погоде,
Потом – о горестной судьбе своей,
А сам при этот с Насти глаз не сводит -
Обшарил всю от пяток до бровей.
И всё нахваливает – хороша девица!
И тут же думку высказал свою,
Что было бы неплохо породниться,
Тогда бы, мол, зажили, как в раю.
Старуха чуть не села от испуга
И выронила на пол огурцы:
– Да ты в своём ли разуме, Илюха?
Ведь по годам сгодишься ей в отцы.
Илюха ухмыльнулся:
– Суть не в годах!
Мужик я крепкий. а возьми в расчёт,
Что, раз поставлен старшим на народом,
То будут и зажиток и почёт,
А то ведь всяко может приключиться,
Гляди, потом не пожалела б, мать:
В Германию – сам комендант грозится -
Парней и девок будут угонять.
Евсеич поднялся нахмурил брови.
До боли в пальцах стиснул кулаки.
Упругие толчки горячей крови
В висках стучали, словно молотки.
– Ну вот что, сват! Хоть староста пока ты,
Но коль за тем пожаловал до нас,
То вон – порог. Уматывай из хаты,
Да поживей! А то не ровен час…
– О-о, этак-то со старостой негоже!
Такого я не слыхивал дотоль.
Так, значит, не согласные? Ну, что же…
Нижайше кланяюсь за хлеб и соль.
Глава 8. Вурдалаки.

Свинцом горячим небо всё прошито:
Воздушный бой стремителен, жесток.
Свились в клубок три вражьих «мессершмитта»
И лишь один советский «ястребок».
Ревут в смертельной ярости моторы,
Треск пулемётов, пушек перестук…
А всё село не сводит с неба взоров,
Глаза прикрывши козырьками рук.
Илюха тоже смотрит – рад и весел:
«Втроём-то заклюют уж одного…»
Да нет, не тут-то – задымился «мессер»,
И пламя жаркое окутало его.
Кося крылом к земле пошёл он круто,
Но что-то выпало за борт, и вот,
Как под зонтом, под шёлком парашюта
Фашист подбитый медленно плывёт.
А от села некошенной пшеницей,
Вздымая пыль и набавляя газ,
Машина с немцами по полю мчится
Туда, где приземлился чёрный асс.
А вскоре вихрем пронеслась обратно.
И сразу – к госпиталю под порог.
Фашист был, видно, не простым пиратом:
Среди врачей такой переполох!
Туда же и Илья был вызван срочно.
Пришёл, готовый выслужиться вновь.
И вдруг – приказ, как выстрел в ухо:
– Срочно
Для лётчика необходима кровь!
Илья опешил. Но немецкий доктор,
Похлопав поплечу его рукой,
Растолковал:
– Нам нужен до-нор!
Ферштейн? Здоровый девка, молодой!
Холодный пот Илья размазал хмуро,
Вздохнул свободней. Отлегла печаль:
Сперва-то о своей подумал шкуре…
Ну, а чужую кровь – её не жаль.
– Есть тут девица. Молода, здорова -
Другой в округе не найти такой, -
Уж в ней кровищи больше, чем в корове…
– Живет где? Быстро!
– Вон – подать рукой!
…Как гром с небес обрушилось несчастье:
К Евсеичу, посланцами Ильи
Вбежали немцы – подхватили Настю
Толкая, в госпиталь поволокли.
Без промедления раздели до гола.
Палач работал быстро и умело:
Змеиным жалом острая игла
Впилась в животрепещущее тело.
Рубином жарким кровь пошла в сосуд,
Румянец гасит лёд оцепененья,
А вурдалаки всё сосут, сосут,
Отсчитывая в колбе по деленьям.
В глазах у Настеньки тумана волны,
А голову сдавил тяжёлый звон…
Врач поднял палец:
– Ахтунг! Всё. Довольно!
А эту девку уберите вон!
Два санитара – два мордоворота -
Бесчувственную вынесли её
И, раскачав, швырнули за ворота,
Как никому не нужное тряпьё.
Илья взглянул с ухмылкою на роже:
«Пусть полюбуются отец и мать!
Перечить старосте – оно негоже,
Вот так-то лучше. Будут знать…»

Глава 9. На восток.

Поля и просёлки, луга и бугры
Окутала белая мгла.
Нежданно-негаданно, раньше поры,
На землю зима легла.
Село утонуло в глухой ночи.
Кружится , падает снег.
Тикают ходики, а на печи
Настенька стонет во сне.
Жива-то осталась, да высохла вся
Так, что смотреть не вмочь,
Завяла, поблекла былая краса,
И нечем беде помочь.
Не спится Евсеичу. Боль в душе…
Встал. Зажёг фитилёк.
Ровно двенадцать – пора уже
Бойцов провожать на восток.
На острове жили они. Потом
Землянку отрыли в логу.
Евсеич делился последним куском -
В обиду не дал врагу.
Он хлеб им носил и табак, и йод,
Жизнью рискуя не раз.
Поправились хлопцы. Окрепли. И вот
Пришёл расставаться час.
Харчишек набрал в обедневшей избе
И, не теряя минут,
По еле заметной в ночи тропе
Направился в Волчий Кут.
Ярился мороз. Начиналась пурга.
Ветер свистел, колюч,
И месяц, ныряя, брал на рога
Рваные клочья туч.
Четверо ждали его давно,
С пятым – не встретиться мать:
Умер от ран и ему суждено
Здесь навсегда лежать.
Отдали честь бугорку земли,
Готовые в дальний поход,
Евсеич кивнул головой:
– Пошли. –
И первым шагнул вперёд.
Держался кустарника вдоль бугра,
Потом повернул в лесок,
Довёл до опушки:
– Прощаться пора.
Вон в той стороне восток.
Идите – ночами. Спите – в стогах.
Дорог опасайтесь днём.
Да бейте, ребятки, крепче врага.
Помните: мы вас ждём!
К нему потянулись четыре руки.
– Ну, с богом. Побольше вам сил!
– Вернемся с победой!
– В час добрый, сынки.
И вслед их крестом осенил.
Ушли они снежною целиной,
И мрак был и густ и сед.
Позёмка пропела и пенной волной
Смыла за ними след…

Глава 10. Возмездие.

Видать, не зря в народе говориться
О том, что слухом полнится земля:
От дома к дому долгожданной птицей
Летела весть, бодря и веселя,
Что немцев бьют в котле у Сталинграда,
В Воронеже настал возмездья час…
А как-то ранним утром канонада
И до села с востока донеслась.
Уж тут не слухи! Как же не поверить,
Что армия родимая близка,
Когда просёлком, лютые, как звери,
Уносят ноги вражии войска.
Сугробы и мороз для них не сладки
И русские дороги не легки -
Соломой опоясались вояки,
Надели бабьи тёплые платки.
Не тот фашист, каким был в сорок первом,
Совсем не тот… И, стоя у ворот,
Шептал Евсеич: «Не уйдете, стервы!
Возмездие – оно везде найдёт.
И чёрным дёгтем пусть вам отольётся
Чужая кровь! Пора уже близка…
Не зря вернуться обещали хлопцы,
Прощаясь вьюжной ночью у леска».
Илья ж негодовал: судьба жестока…
Не взяли немцы, бросили, ушли.
Холуй был нужен до поры, до срока,
Теперь, видать, не миновать петли.
Глядел затравленно из окон хаты,
Как плотно запертый в ловушке волк,
Когда в село свернул с большого трактаАртиллерийский дальнобойный полк.
Моторы выли, перегревшись, глухо,
И снег летел из-под тяжёлых шин.
Семнадцать пушек насчитал Илюха
И три десятка грузовых машин.
Им путь на запад был уже отрезан:
Сжимали клещи русские войска.
Любой ценой – оврагами да лесом -
Спешили немцы выйти из мешка.
И вновь холуй потребовался фрицам,
Илью к полковнику толкают в зад.
– Нам нужен, как по-русски говорится,
Свой человек – дорогу показайт.
Илья, конечно, тут же рад стараться,
И как при том не поиметь ввиду
Последний шанс: «А вдруг, да может статься,
Что от верёвки всё-таки уйду».
– Есть проводник хороший, герр полковник.
Вон он стоит, бездельник, у ворот.
– Кто есть такой?
– Из тутошних, охотник.
Уж этот где угодно проведёт.
– Охотник? Хорошо! Скорей ведите!
Евсеич вежливо был приглашён.
Полковник щёлкнул портсигаром:
– Битте.
– Нихт раухе, герр оберст. Данке шён.
Полковник поднял брови изумлённо:
– Ты знай язык?
– Яволь.
– Учился где?
– В четырнадцатом трошки обученный…
Не по своей охоте… По нужде…
– Я уважай есть руссише зольдата,
Ты должен тоже помогай зольдат:
Проводишь нас до станции Курбатофф
И быстро получай большой наград.
Евсеич вспомнил Настенькины муки,
Расстрел детей, соседки смертный крик -
Сами собою потянулись руки
До хруста сжать полковничий кадык.
Пусть тут же пристрелить могли бы -
Он принял бы последний этот бой,
Да выдержке охотничьей спасибо -
Умел Евсеич управлять собой.
Он стиснул зубы, побледнев немного,
Махнул рукою, глядя на врага:
– Прошу уволить. Я вам – не помога:
Больной я. Слабый. Силы нет в ногах.
– Да брешет он, собака! Дело ясно.-
Вступил Илья, молчавший до сих пор. –
Чего тут тратить время по напрасну?
Пускай ведёт, и кончен разговор!
Ухмылка тронула лицо фашиста,
Евсеича он хлопнул по спине:
– У нас есть доктор. Помогает быстро… -
И кобуру поправил на ремне.
К машине повели под автоматом,
В кабину влезть коленом помогли.
Илюха под брезент залез к солдатам -
Рад и тому! – Моторы завели.
Водителю полковник бросил:
– Трогай!
Ну а Евсеич думал на ходу:
«Я вам, проклятым, покажу дорогу -
До самой преисподней доведу…»
С проселка двинулись к опушке леса,
Перевалили за бугор, и тут
Открылась вдруг низина.
– Что за место?
Евсеич улыбнулся:
– Вольфен Кут…
Машины продвигались еле-еле:
Всё глубже под колёсами снега,
Моторы перетруженно ревели -
Евсеич знал, куда ведёт врага.
Он знал и то, что не минует смерти,
И вспомнились ему в минуту ту:
Весна… Разлив… Кукушка на рассвете…
Утиный крик… Черёмуха в цвету…
Бой перепела в просе летом жарким…
След русака по первому снежку…
Машина дернулась пошла вразвалку,
Потом скользнула, словно по катку.
Полковник начал проявлять тревогу,
Взглянул на карту, расстегнув планшет:
– Ты хорошо есть выбирай дорога?
– Да, слава богу, знаю с малых лет.
Евсеич был одним лишь озабочен:
До кочек дотянуть бы к родникам,
А там, известно будет лёд непрочен -
Вот и дорога на погибель вам!
«Вперёд… Вперёд… Ещё поддайте ходу… -
Не догадался б немец, – будь он псом!»
И хрустнул лёд! Машина села вводу
По ступицу передним колесом.
Полковник из кабины осторожно
Ступил ногой на ледяной наслуд.
Илья из-под брезента вылез тоже,
Взглянул окрест и ахнул: «Волчий Кут…»
И закричал и замахал руками:
– Болото! Стойте! Гиблые места!
Колонна завизжала тормозами
От головы до самого хвоста.
Евсеич – под прицелом автоматов,
Полковник – в гневе:
– Сволощь! Больтшевик!
– А ты и впрямь подумал: «Нах Курбатофф?»
А во, видал… – созорничал старик.
Удар в лицо чуть не лишил сознанья,
И полушубок стал от крови ал,
Земля качнулась, поплыла в тумане,
Но на ногах Евсеич устоял.
Избитый в кровь, один, седоволосый,
Не дрогнул он перед толпой зверья.
– Клади свой шуба быстро под колёса!
– Пусть сам ложится… – подсказал Илья.
– Евсеич взглядом пронизал Илюху:
– Ложись-ка первым, здесь чтоб и подох!
И мокрый свой сапог, что было духа,
Влепил ему с размаха между ног.
Илья мешком свалился омертвело,
Не охнув даже, в лужу на ледок,
Полковник выхватил свой парабеллум:
– Ферфлюхтен швайн! – и оттянул курок.
Само собой понятно – от могилы
Евсеич был в тот миг на волоске…
Но тут четыре краснозвездных ИЛа,
Как кара, с неба сорвались в пике.
Фашисты в панике кричали: «Воздух!»
Пытались развернуть грузовики,
Но скаты буксовали. Было поздно -
На бреющем неслись штурмовики.
Свинца и стали плотная завеса
От ИЛов опустилась до земли,
Дыша огнём, обрушились эРэСы,
Разрывы бомб округу потрясли.
Пылал бензин, корёжились орудья,
И вопль фашистов в грохоте не молк,
А лётчики, сходясь по-русски грудью,
В упор крушили дальнобойный полк.
Евсеича тугой волной сначала
К машине кинуло, ударило о дверь.
Кругом рвалось, свистело, скрежетало…
Смекнул: врагу не до него теперь.
И тут же в камыши метнулся рысью,
От кочки к кочке делая прыжок,
Струя свинца смахнула шапку лисью -
Смерть не задела ровно на вершок.
Свернул лощинкою в ольшаник под горою,
Перебежал через гнилую гать…
Евсеич верил: Волчий Кут укроет,
И Волчий Кут укрыл его опять!

Глава 11. Встреча.

А вскоре, словно вихрь из-за пригорка,
Вздымая пыль по снежной целине,
Влетели россыпью в село «тридцатьчетвёрки»
С десантом пехотинцев на броне.
Своим глазам Евсеич не поверил,
И слёзы радости смахнул с лица,
Когда нежданно распахнулись двери
И в дом вошли знакомых два бойца.
– Ну вот, отец, и встретились с тобою!
Прими поклон нижайший до земли!
– А почему не все? Ещё где двое?
– Не жди их… Под Воронежем легли…
– Оно бы помянуть по-христиански,
Да немцы всё повыгребли из хат.
– Возьми, отец, подарок наш солдатский,
Вот с бабкой вам консервы, концентрат…
А с улицы звучит уже команда,
Взревели снова танки у ворот.
– Ну что ж, отец, пора. Прощаться надо -
Дорога дальше на Берлин зовёт.
– Придётся ли, ребятки, повстречаться?
Да сохранит броня от смерти вас!
Крушите, бейте поскорей германца!
– Придём с победой!
– Верю. В добрый час!

Эпилог.

Отбушевали, отгремели грозы,
Горюн-травою поросла печаль,
Опять светлы, как вдовьи слёзы, росы,
И беспредельна, словно память, даль.
Встают над миром розовые зори,
И будит землю журавлиный крик…
И долго-долго без нужды, без горя
На берегу Ольшанки жил старик.
К нему, частенько, сумку раскрывая,
Заглядывал знакомый почтальон
– Пляши, Евсеич! Вновь письмо с Алтая -
Шлёт ветеран гвардейский свой поклон.
Прочтёт Евсеич не спеша письмишко,
И станет меньше на лице морщин:
«Гляди-ка ты, не забывает Мишка!
Да жаль в живых остался-то один…»
Смахнёт слезу скупую втихомолку
И, словно вспомнив что-то в этот миг,
Привычно кинет за спину двухстволку
И в Волчий Кут направится старик.
Он до восьмидесяти жил на свете,
Потом почуял свой последний час,
Простился с миром, обойдя соседей,
Пришёл и помер, словно на заказ.
Он спит теперь спокойно на погосте
Под старой ивой на краю села.
Иное поколение в колхозе,
Иная жизнь и новые дела.
Но в ястный день и в хмурое ненастье,
Как на Руси заведено навек,
Сюда с внучатами приходит Настья,
С Алтая был приезжий человек…
На Волчий Кут с горы глядел он долго,
Но что он думал – людям не вдомёк.
А мимо кладбища того с двустволкой
Опять шагал какой-то паренёк…
Можно не отвечать, задуматься стоит....
Ответ


Перейти к форуму:


Пользователи, просматривающие эту тему: 1 Гость(ей)