Рейтинг темы:
  • 0 Голос(ов) - 0 в среднем
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
О русской классической литературе
#1

Святая ложь

Когда-то этот рассказик Куприна произвёл на меня огромное впечатление:

Иван Иванович Семенюта – вовсе не дурной человек. Он трезв, усерден, набожен, не пьет, не курит, не чувствует влечения ни к картам, ни к женщинам. Но он самый типичный из неудачников. На всем его существе лежит роковая черта какой-то растерянной робости, и, должно быть, именно за эту черту его постоянно бьет то по лбу, то по затылку жестокая судьба, которая, как известно, подобно капризной женщине, любит и слушается людей только властных и решительных. Еще в школьные годы Семенюта всегда был козлищем отпущения за целый класс. Бывало, во время урока нажует какой-нибудь сорванец большой лист бумаги, сделает из него лепешку и ловким броском шлепнет ею в величественную лысину француза. А Семенюту как раз в этот момент угораздит отогнать муху со лба. И красный от гнева француз кричит:
– О! Земнют, скверный мальчишка! Au mur! К стеньи!
И бедного, ни в чем не повинного Семенюту во время перемены волокут к инспектору, который трясет седой козлиной бородой, блестит сквозь золотые очки злыми серыми глазами и равномерно тюкает Семенюту по темени старым, окаменелым пальцем.
– Ученичок развращенный! Ар-ха-ро-вец… Позорище заведения!.. У-бо-и-ще!.. Ос-то-лоп!..
И потом заканчивал деловым холодным тоном:
– После обеда в карцер на трое суток. До рождества без отпуска (заведение было закрытое), а если еще повторится, то выдерем и вышвырнем из училища.
Затем звонкий щелчок в лоб и грозное: «Пшол! Козли-ще!»
И так было постоянно. Разбивали ли рогатками стекла в квартире инспектора, производили ли набег на соседние огороды, – всегда в критический момент молодые разбойники успевали разбежаться и скрыться, а скромный, тихий Семенюта, не принимавший никакого участия в проделке, оказывался роковым образом непременно поблизости к месту преступления. И опять его тащили на расправу, опять ритмические возгласы:
– У-бо-ище!.. Ар-ха-ро-вец!.. Ос-то-лоп!..
Так он с трудом добрался до шестого класса. Если его не выгнали еще раньше из училища с волчьим паспортом, то больше потому, что его мать, жалкая и убогая старушка, жившая в казенном вдовьем доме, тащилась через весь город к инспектору, к директору или к училищному священнику, бросалась перед ними в землю, обнимала их ноги, мочила их колени обильными материнскими слезами, моля за сына:
– Не губите мальчика. Ей-богу, он у меня очень послушный и ласковый. Только он робкий очень и запуганный. Вот другие сорванцы его и обижают. Уж лучше посеките его.
Семенюту довольно часто и основательно секли, но это испытанное средство плохо помогало ему. После двух неудачных попыток проникнуть в седьмой класс его все-таки исключили, хотя, снисходя к слезам его матери, дали ему аттестат об окончании шести классов.
Путем многих жертв и унижений мать кое-как сколотила небольшую сумму на штатское платье для сына. Пиджачная тройка, зеленое пальто «полудемисезон», заплатанные сапоги и котелок были куплены на толкучке, у торговцев «вручную». Белье же для него мать пошила из своих юбок и сорочек.
Оставалось искать место. Но место «не выходило» – таково уж было вечное счастье Семенюты. Хотя надо сказать, что целый год он с необыкновенным рвением бегал с утра до вечера по всем улицам громадного города в поисках какой-нибудь крошечной должности. Обедал он и ужинал во вдовьем доме: мать, возвращаясь из общей столовой, тайком приносила ему половину своей скудной порции. Труднее было с ночлегом, так как вдовы помещались в общих палатах, по пяти-шести в каждой. Но мать поклонилась псаломщику, поклонилась и кастелянше, и те милостиво позволили Семенюте спать у них на общей кухне на двух табуретках и деревянном стуле, сдвинутых вместе.
Наконец-то через год с лишком нашлось место писца в казенной палате на двадцать три рубля и одиннадцать с четвертью копеек в месяц. Добыл его для Семенюты частный поверенный, Ювеналий Евпсихиевич Антонов, знавший его мать во времена ее молодости и достатка.
Семенюта со всем усердием и неутомимостью, которые ему были свойственны, влег в лямку тяжелой, скучной службы. Он первый приходил в палату и последний уходил из нее, а иногда приходил заниматься даже по вечерам, так как за сущие гроши он исполнял срочную работу товарищей. Остальные писцы относились к нему холодно: немного свысока, немного пренебрежительно. Он не заводил знакомств, не играл на бильярде и не разгуливал на бульваре со знакомыми барышнями во время музыки. «Анахорет сирийский», – решили про него.
Семенюта был счастлив: скромная комнатка, вроде скворечника, на самом чердаке, обед за двадцать копеек в греческой столовой, свой чай и сахар. Теперь он не только мог изредка баловать мать то яблочком, то десятком карамель, то коробкой халвы, но к концу года даже завел себе довольно приличный костюмчик и прочные скрипучие ботинки. Начальство, по-видимому, оценило его усердие. На другой год службы он получил должность журналиста и прибавку в пять рублей к жалованью, а к концу второго года он уже числился штатным и стал изредка откладывать кое-что в сберегательную кассу. Но тут-то среди аркадского благополучия судьба и явила ему свой свирепый образ.
Однажды Семенюта прозанимался в канцелярии до самой глубокой ночи. Кроме того, его ждала на квартире спешная частная работа по переписке. Он лег спать лишь в пятом часу утра, а проснулся, по обыкновению, в семь, усталый, разбитый, бледный, с синими кругами под глазами, с красными ресницами и опухшими веками. На этот раз он явился в управление не раньше всех, как всегда, но одним из последних.
Он не успел еще сесть на свое место и разложить перед собой бумаги, как вдруг смутно почувствовал в душе какое-то странное чувство, тревожное и жуткое. Одни из товарищей глядели на него искоса, с неприязнью, другие – с мимолетным любопытством, третьи опускали глаза и отворачивались, когда встречались с его глазами. Он ничего не понимал, но сердце у него замерло от холодной боли.
Тревога его росла с каждой минутой. В одиннадцать часов, как обыкновенно, раздался громкий звонок, возвещающий прибытие директора. Семенюта вздрогнул и с этого момента не переставал дрожать мелкой лихорадочной дрожью. И он, пожалуй, совсем даже не удивился, а лишь покачнулся, как вол под обухом, когда секретарь, нагнувшись над его столом, сказал строго, вполголоса: «Его превосходительство требует вас к себе в кабинет». Он встал и свинцовыми шагами, точно в кошмаре, поплелся через всю канцелярию, провожаемый длинными взглядами всех сослуживцев.
Он никогда не был в этом святилище, и оно так поразило его своими огромными размерами, грандиозной мебелью в строгом, ледяном стиле, массивными малиновыми портьерами, что он не сразу заметил маленького директора, сидевшего за роскошным письменным столом, точно воробей на большом блюде.
– Подойдите, Семенюта, – сказал директор, после того как Семенюта низко поклонился. – Скажите, зачем вы это сделали?
– Что, ваше превосходительство?
– Вы сами лучше меня знаете, что. Зачем вы взломали ящик от экзекуторского стола и похитили оттуда гербовые марки и деньги? Не извольте отпираться. Нам все известно.
– Я… ваше превосходительство… Я… Я… Я, ей-богу…
Начальник, очень либеральный, сдержанный и гуманный человек, профессор университета по финансовому праву, вдруг гневно стукнул по столу кулаком:
– Не смейте божиться. Прошлой ночью вы здесь оставались одни. Оставались до часу. Кроме вас, во всем управлении был только сторож Анкудин, но он служит здесь больше сорока лет, и я скорее готов подумать на самого себя, чем на него. Итак, признайтесь, и я отпущу вас со службы, не причинив вам никакого вреда.
Ноги у Семенюты так сильно затряслись, что он невольно опустился на колени.
– Ваше… Ей-богу, честное слово… ваше… Пускай меня матерь божия, Николай Угодник, если я… ваше превосходительство!
– Встаньте, – брезгливо сказал начальник, подбирая ноги под стул. Разве я не вижу по вашему лицу и по вашим глазам, что вы провели ночь в вертепе. Я ведь знаю, что у вас после растраты или кражи (начальник жестоко подчеркнул это слово), что у вас первым делом – трактир или публичный дом. Не желая порочить репутацию моего учреждения, я не дам знать полиции, но помните, что если кто-нибудь обратится ко мне за справками о вас, я хорошего ничего не скажу. Ступайте.
И он надавил кнопку электрического звонка.
Вот уже три года как Семенюта живет дикой, болезненной и страшной жизнью. Он ютится в полутемном подвале, где снимает самый темный, сырой и холодный угол. В другом углу живет Михеевна, торговка, которая закупает у рыбаков корзинками мелкую рыбку уклейку, делает из нее котлеты и продает на базаре по копейке за штуку. В третьем, более светлом углу целый день стучит, сидя на липке, молоточком сапожник Иван Николаевич, по будням мягкий, ласковый, веселый человек, а по праздникам забияка и драчун, который живет со множеством ребятишек и с вечно беременной женой. Наконец, в четвертом углу с утра до вечера грохочет огромным деревянным катком прачка Ильинишна, хозяйка подвала, женщина сварливого характера и пьяница.
Чем существует Семенюта, – он и сам не скажет толком. Он учит грамоте старших ребятишек сапожника, Кольку и Верку, за что получает по утрам чай вприкуску, с черным хлебом. Он пишет прошения в ресторанах и пивных, а также по утрам в почтамте адресует конверты и составляет письма для безграмотных, дает уроки в купеческой семье, где-то на краю города, за три рубля в месяц. Изредка наклевывается переписка. Главное же его занятие это бегать по городу в поисках за местом. Однако внешность его никому не внушает доверия. Он не брит, не стрижен, волосы торчат у него на голове, точно взъерошенное сено, бледное лицо опухло нездоровой подвальной одутловатостью, сапоги просят каши. Он еще не пьяница, но начинает попивать.
Но есть четыре дня в году, когда он старается встряхнуться и сбросить с себя запущенный вид. Это на Новый год, на пасху, на троицу и на тринадцатое августа.
Накануне этих дней он путем многих усилий и унижений достает пятнадцать копеек – пять копеек на баню, пять на цирюльника, практикующего в таком же подвале, без вывески, и пять копеек на плитку шоколада или на апельсин. Потом он отправляется к одному из двух прежних товарищей, которых хотя и стесняют его визиты, но которые все-таки принимают его с острой и брезгливой жалостью в сердце. Их фамилии: одного – Пшонкин, а другого Масса. Боясь надоесть, Семенюта чередует свои визиты.
Он пьет предложенный ему стакан чаю, кряхтит, вздыхает и печально, по-старчески покачивает головой.
– Что? Плохо, брат Семенюта? – спрашивает Масса.
– На бога жаловаться грех, а плохо, плохо, Николай Степанович.
– А ты не делал бы, чего не полагается.
– Николай Степанович… видит бог… не я… как перед истинным, – не я.
– Ну, ну, будет, будет, не плачь. Я ведь в шутку. Я тебе верю. С кем не бывает несчастья? А тебе, Семенюта, не нужно ли денег? Четвертачок я могу.
– Нет, нет, Николай Степанович, денег мне не надо, да и не возьму я их, а вот, если уж вы так великодушны, одолжите пиджачок на два часика. Какой позатрепаннее. Не откажите, роднуша, не откажите, голуба. Вы не беспокойтесь, я вчера в баньке был. Чистый.
– Чудак ты, Семенюта. Для чего тебе костюм? Вот уже третий год подряд ты у меня берешь напрокат пиджаки. Зачем тебе?
– Дело такое, Николай Степанович. Тетка у меня… старушка. Вдруг умрет, а я единственный наследник. Надо же показаться, поздравить. Деньги не бог весть какие, но все-таки пятьсот рублей… Это не Макара в спину целовать.
– Ну, ну, бери, бери, бог с тобой.
И вот, начистив до зеркального блеска сапоги, замазав в них дыры чернилами, тщательно обрезав снизу брюк бахрому, надев бумажный воротничок с манишкой и красный галстук, которые обыкновенно хранятся у него целый год завернутые в газетную бумагу, Семенюта тянется через весь город во вдовий дом с визитом к матери. В теплой, по-казенному величественной передней красуется, как монумент, в своей красной с черными орлами ливрее толстый седой швейцар Никита, который знал Семенюту еще с пятилетнего возраста. Но швейцар смотрит на Семенюту свысока и даже не отвечает на его приветствие.
– Здравствуй, Никитушка. Ну, как здоровье?
Гордый Никита молчит, точно окаменев.
– Как здоровье мамаши? – спрашивает робко обескураженный Семенюта, вешая пальто на вешалку.
Швейцар заявляет:
– А что ей сделается. Старуха крепкая. Поскрипи-ит.
Семенюта обыкновенно норовит попасть к вечеру, когда не так заметны недостатки его костюма. Неслышным шагом проходит он сквозь ряды огромных сводчатых палат, стены которых выкрашены спокойной зеленой краской, мимо белоснежных постелей со взбитыми перинами и горами подушек, мимо старушек, которые с любопытством провожают его взглядом поверх очков. Знакомые с младенчества запахи, – запах травы пачули, мятного куренья, воска и мастики от паркета и еще какой-то странный, неопределенный, цвелый запах чистой, опрятной старости, запах земли – все эти запахи бросаются в голову Семенюте и сжимают его сердце тонкой и острой жалостью.
Вот наконец палата, где живет его мать. Шесть высоченных постелей обращены головами к стенам, ногами внутрь, и около каждой кровати казенный шкафчик, украшенный старыми портретами в рамках, оклеенных ракушками. В центре комнаты с потолка низко спущена на блоке огромная лампа, освещающая стол, за которым три старушки играют в нескончаемый преферанс, а две другие тут же вяжут какое-то вязанье и изредка вмешиваются со страстью в разбор сделанной игры. О, как все это болезненно знакомо Семенюте!
– Конкордия Сергеевна, к вам пришли.
– Никак, Ванечка?
Мать быстро встает, подымая очки на лоб. Клубок шерсти падает на пол и катится, распутывая петли вязанья.
– Ванечек! Милый. Ждала, ждала, думала, так и не дождусь моего ясного сокола. Ну, идем, идем. И во сне тебя сегодня видела.
Она ведет его дрожащей рукой к своей постели, где около окна стоит ее собственный отдельный столик, постилает скатерть, зажигает восковой церковный огарочек, достает из шкафчика чайник, чашки, чайницу и сахарницу и все время хлопочет, хлопочет, и ее старые, иссохшие, узловатые руки трясутся.
Проходит мимо степенная старая горничная, «покоевая девушка», лет пятидесяти, в синем форменном платье и белом переднике.
– Домнушка! – говорит немного искательно Конкордия Сергеевна. Принеси-ка нам, мать моя, немножечко кипяточку. Видишь, Ванюшка ко мне в гости приехал.
Домна низко, но с достоинством, по-старинному, по-московски, кланяется Семенюте.
– Здравствуйте, батюшка Иван Иванович. Давненько не бывали. И мамаша-то все об вас скучают. Сейчас, барыня, принесу, сию минуту-с.
Пока Домна ходит за кипятком, мать и сын молчат и быстрыми, пронзительными взглядами точно ощупывают души друг друга. Да, только расставаясь на долгое время, уловишь в любимом лице те черты разрушения и увядания, которые не переставая наносит беспощадное время и которые так незаметны при ежедневной совместной жизни.
– Вид у тебя неважный, Ванек, – говорит старушка и сухой жесткой рукой гладит руку сына, лежащую на столе. – Побледнел ты, усталый какой-то.
– Что поделаешь, маман! Служба. Я теперь, можно сказать, на виду. Мелкая сошка, а вся канцелярия на мне. Работаю буквально с утра до вечера. Как вол. Согласитесь, маман, надо же карьеру делать?
– Не утомляйся уж очень-то, Ванюша.
– Ничего, маман, я двужильный. Зато на пасху получу коллежского, и прибавку, и наградные. Тогда кончено ваше здешнее прозябание. Сниму квартирку и перевезу вас к себе. И будет у нас не житье, а рай. Я на службу, вы – хозяйка.
Из глаз старухи показываются слезы умиления и расползаются в складках глубоких морщин.
– Дай-то бог, дай-то бог, Ваничек. Только бы бог тебе послал здоровья и терпенья. Вид-то у тебя…
– Ничего. Выдержим, маман!
Этот робкий, забитый жизнью человек всегда во время коротких и редких визитов к матери держится развязного, независимого тона, бессознательно подражая тем светским «прикомандированным» шалопаям, которых он в прежнее время видел в канцелярии. Отсюда и дурацкое слово «маман». Он всегда звал мать и теперь мысленно называет «мамой», «мамусенькой», «мамочкой», и всегда на «ты». Но в названии «маман» есть что-то такое беспечное и аристократическое. И в те же минуты, глядя на измученное, опавшее, покоробленное лицо матери, он испытывает одновременно страх, нежность, стыд и жалость.
Домна приносит кипяток, ставит его со своим истовым поклоном на стол и плавно уходит.
Конкордия Сергеевна заваривает чай. Мимо их столика то и дело шмыгают по делу и без дела древние, любопытные, с мышиными глазками старушонки, сами похожие на серых мышей. Все они помнят Семенюту с той поры, когда ему было пять лет. Они останавливаются, всплескивают руками, качают головой и изумляются:
– Господи! Ванечка! И не узнать совсем, – какой большой стал. А я ведь вас вон этаким, этаким помню. Отчаянный был мальчик – герой. Так вас все и звали: генерал Скобелев. Меня все дразнил «Перпетуя Измегуевна», а покойницу Гололобову, Надежду Федоровну, – «серенькая бабушка с хвостиком». Как теперь помню.
Конкордия Сергеевна бесцеремонно машет на нее кистью руки.
– И спасибо… Тут у нас с сыном важный один разговор. Спасибо. Идите, идите.
– Как у нас дела, маман? – спрашивает Семенюта, прихлебывая чай внакладку.
– Что ж. Мое дело старческое. Давно пора бы туда… Вот с дочками плохо. Ты-то, слава богу, на дороге, на виду, а им туго приходится. Катюшин муж совсем от дому отбился. Играет, пьет, каждый день на квартиру пьяный приходит. Бьет Катеньку. С железной дороги его, кажется, скоро прогонят, а Катенька опять беременна. Только одно и умеет подлец.
– Да уж, маман, правда ваша, – подлец.
– Тсс… тише… Не говори так вслух… – шепчет мать. – Здесь у нас все подслушивают, а потом пойдут сплетничать. Да. А у Зоиньки… уж, право, не знаю, хуже ли, лучше ли? Ее Стасенька и добрый и ласковый… Ну, да они все, поляки, ласые, а вот насчет бабья – сущий кобель, прости господи. Все деньги на них, бесстыдник, сорит. Катается на лихачах, подарки там разные. А Зоя, дурища, до сих пор влюблена как кошка! Не понимаю, что за глупость! На днях нашла у него в письменном столе, – ключ подобрала, – нашла карточки, которые он снимал со своих Дульциней в самом таком виде… знаешь… без ничего. Ну, Зоя и отравилась опиумом… Едва откачали. Да, впрочем, что я тебе все неприятное да неприятное. Расскажи лучше о себе что-нибудь. Только тсс… потише – здесь и стены имеют уши.
Семенюта призывает на помощь все свое вдохновение и начинает врать развязно и небрежно. Правда, иногда он противоречит тому, что говорил в прошлый визит. Все равно, он этого не замечает. Замечает мать, но она молчит. Только ее старческие глаза становятся все печальнее и пытливее.
Служба идет прекрасно. Начальство ценит Семенюту, товарищи любят. Правда, Трактатов и Преображенский завидуют и интригуют. Но куда же им! У них ни знаний, ни соображения. И какое же образование: один выгнан из семинарии, а другой – просто хулиган. А под Семенюту комар носу не подточит. Он изучил все тайны канцелярщины досконально. Столоначальник с ним за руку. На днях пригласил к себе на ужин. Танцевали. Дочь столоначальника, Любочка, подошла к нему с другой барышней. «Что хотите: розу или ландыш?» – «Ландыш!» Она вся так и покраснела. А потом спрашивает: «Почему вы узнали, что это я?» – «Мне подсказало сердце».
– Жениться бы тебе, Ванечка.
– Подождите. Рано еще, маман. Дайте обрасти перьями. А хороша. Абсолютно хороша.
– Ах, проказник!
– Тьфу, тьфу, не сглазить бы. Дела идут пока порядочно, нельзя похаять. Начальник на днях, проходя, похлопал по плечу и сказал одобрительно: «Старайтесь, молодой человек, старайтесь. Я слежу за вами и всегда буду вам поддержкой. И вообще имею вас в виду».
И он говорит, говорит без конца, разжигаясь собственной фантазией, положив легкомысленно ногу на ногу, крутя усы и щуря глаза, а мать смотрит ему в рот, завороженная волшебной сказкой. Но вот звонит вдали, все приближаясь, звонок. Входит Домна с колокольчиком. «Барыни, ужинать».
– Ты подожди меня, – шепчет мать. – Хочу еще на тебя поглядеть.
Через двадцать минут она возвращается. В руках у нее тарелочка, на которой лежит кусок соленой севрюжинки, или студень, или винегрет с селедкой и несколько кусков вкусного черного хлеба.
– Покушай, Ванечка, покушай, – ласково упрашивает мать. – Не побрезгуй нашим вдовьим кушаньем! Ты маленьким очень любил севрюжинку.
– Маман, помилуйте, сыт по горло, куда мне. Обедали сегодня в «Праге», чествовали экзекутора. Кстати, маман, я вам оттуда апельсинчик захватил. Пожалуйте…
Но он, однако, съедает принесенное блюдо со зверским аппетитом и не замечает, как по морщинистым щекам материнского лица растекаются, точно узкие горные ручьи, тихие слезы.
Наступает время, когда надо уходить. Мать хочет проводить сына в переднюю, но он помнит о своем обтрепанном пальто невозможного вида и отклоняет эту любезность.
– Ну, что, в самом деле, маман. Дальние проводы – лишние слезы. И простудитесь вы еще, чего доброго. Смотрите же, берегите себя!
В передней гордый Никита смотрит с невыразимым подавляющим величием на то, как Семенюта торопливо надевает ветхое пальтишко и как он насовывает на голову полуразвалившуюся шапку.
– Так-то, Никитушка, – говорит ласково Семенюта. – Жить еще можно… Не надо только отчаиваться… Эх, надо бы тебе было гривенничек дать, да нету у меня мелочи.
– Да будет вам, – пренебрежительно роняет швейцар. – Я знаю, у вас все крупные. Идите уж, идите. Настудите мне швейцарскую.
Когда же судьба покажет Семенюте не свирепое, а милостивое лицо? И покажет ли? Я думаю – да.
Что стоит ей, взбалмошной и непостоянной красавице, взять и назло всем своим любимцам нежно приласкать самого последнего раба?
И вот старый, честный сторож Анкудин, расхворавшись и почувствовав приближение смерти, шлет к начальнику казенной палаты своего внука Гришку:
– Так и скажи его превосходительству: Анкудин-де собрался умирать и перед кончиной хочет открыть его превосходительству один очень важный секрет.
Приедет генерал в Анкудинову казенную подвальную квартирешку. Тогда, собрав последние силы, сползет с кровати Анкудин и упадет в ноги перед генералом:
– Ваше превосходительство, совесть меня замучила… Умираю я… Хочу с души грех снять… Деньги-то эти самые и марки… Это ведь я украл… Попутал меня лукавый… Простите, Христа ради, что невинного человека оплел, а деньги и марки – вот они здесь… В комоде, в верхнем правом ящичке.
На другой же день пошлет начальник Пшонкина или Массу за Семенютой, выведет его рука об руку перед всей канцелярией и скажет все про Анкудина, и про украденные деньги и марки, и про страдание злосчастного Семенюты, и попросит у него публично прощения, и пожмет ему руку, и, растроганный до слез, облобызает его.
И будет жить Семенюта вместе с мамашей еще очень долго в тихом, скромном и теплом уюте. Но никогда старушка не намекнет сыну на то, что она знала об его обмане, а он никогда не проговорится о том, что он знал, что она знает. Это острое место всегда будет осторожно обходиться. Святая ложь – это такой трепетный и стыдливый цветок, который увядает от прикосновения.
А ведь и в самом деле бывают же в жизни чудеса! Или только в пасхальных рассказах?
http://delo-very.livejournal.com/558293.html
[Изображение: 582ce82f775b.gif]

==================
Для просмотра всех статей, новостей, карикатур и видео на Форуме Движения "за Русскую Победу" пользуйтесь функцией "последние сообщения форума", дайджестом всех сообщений форума, либо (после регистрации на форуме и подтверждения аккаунта администратором) опцией "последние непрочитанные сообщения"
Ответ
#2
Ганс Гольбейн - о впечатлении о картине Достоевского
[Изображение: i_1245.jpg]

Из воспоминаний жены Достоевского А.Г. Сниткиной:

По дороге в Женеву мы остановились на сутки в Базеле, с целью в тамошнем музее посмотреть картину, о которой муж от кого-то слышал. Эта картина, принадлежавшая кисти Ганса Гольбейна (Hans Holbein), изображает Иисуса Христа, вынесшего нечеловеческие истязания, уже снятого со креста и предавшегося тлению. Вспухшее лицо его покрыто кровавыми ранами, и вид его ужасен. Картина произвела на Федора Михайловича подавляющее впечатление, и он остановился перед нею как бы пораженный {Впечатление от этой картины отразилось в романе "Идиот", (Прим. А. Г. Достоевской.) {70}}. Я же не в силах была смотреть на картину: слишком уж тяжелое было впечатление, особенно при моем болезненном состоянии, и я ушла в другие залы. Когда минут через пятнадцать - двадцать я вернулась, то нашла, что Федор Михайлович продолжает стоять перед картиной как прикованный. В его взволнованном лице было то как бы испуганное выражение, которое мне не раз случалось замечать в первые минуты приступа эпилепсии. Я потихоньку взяла мужа под руку, увела в другую залу и усадила на скамью, с минуты на минуту ожидая наступления припадка. К счастию, этого не случилось: Федор Михайлович понемногу успокоился и, уходя из музея, настоял на том, чтобы еще раз зайти посмотреть столь поразившую его картину

"Идиот":

На картине этой изображен Христос, только что снятый со креста. Мне кажется, живописцы обыкновенно повадились изображать Христа, и на кресте, и снятого со креста, всё еще с оттенком необыкновенной красоты в лице; эту красоту они ищут сохранить ему даже при самых страшных муках. В картине же Рогожина о красоте и слова нет; это в полном виде труп человека, вынесшего бесконечные муки еще до креста, раны, истязания, битье от стражи, битье от народа, когда он нес на себе крест и упал под крестом, и, наконец, крестную муку в продолжение шести часов (так, по крайней мере, по моему расчету). Правда, это лицо человека, только что снятого со креста, то есть сохранившее в себе очень много живого, теплого; ничего еще не успело закостенеть, так что на лице умершего даже проглядывает страдание, как будто бы еще и теперь им ощущаемое (это очень хорошо схвачено артистом); но зато лицо не пощажено нисколько; тут одна природа, и воистину таков и должен быть труп человека, кто бы он ни был, после таких мук. Я знаю, что христианская церковь установила еще в первые века, что Христос страдал не образно, а действительно и что и тело его, стало быть, было подчинено на кресте закону природы вполне и совершенно. На картине это лицо страшно разбито ударами, вспухшее, со страшными, вспухшими и окровавленными синяками, глаза открыты, зрачки скосились; большие, открытые белки глаз блещут каким-то мертвенным, стеклянным отблеском. Но странно, когда смотришь на этот труп измученного человека, то рождается один особенный и любопытный вопрос: если такой точно труп (а он непременно должен был быть точно такой) видели все ученики его, его главные будущие апостолы, видели женщины, ходившие за ним и стоявшие у креста, все веровавшие в него и обожавшие его, то каким образом могли они поверить, смотря на такой труп, что этот мученик воскреснет? Тут невольно приходит понятие, что если так ужасна смерть и так сильны законы природы, то как же одолеть их? Как одолеть их, когда не победил их теперь даже тот, который побеждал и природу при жизни своей, которому она подчинялась, которой воскликнул: "Талифа куми", -- и девица встала, "Лазарь, гряди вон", -- и вышел умерший? Природа мерещится при взгляде на эту картину в виде какого-то огромного, неумолимого и немого зверя или, вернее, гораздо вернее сказать, хоть и странно, -- в виде какой-нибудь громадной машины новейшего устройства, которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила в себя, глухо и бесчувственно, великое и бесценное существо -- такое существо, которое одно стоило всей природы и всех законов ее, всей земли, которая и создавалась-то, может быть, единственно для одного только появления этого существа! Картиной этою как будто именно выражается это понятие о темной, наглой и бессмысленно-вечной силе, которой всё подчинено, и передается вам невольно. Эти люди, окружавшие умершего, которых тут нет ни одного на картине, должны были ощутить страшную тоску и смятение в тот вечер, раздробивший разом все их надежды и почти что верования. Они должны были разойтись в ужаснейшем страхе, хотя и уносили каждый в себе громадную мысль, которая уже никогда не могла быть из них исторгнута. И если б этот самый учитель мог увидать свой образ накануне казни, то так ли бы сам он взошел на крест и так ли бы умер, как теперь? Этот вопрос тоже невольно мерещится, когда смотришь на картину.
Всё это мерещилось и мне отрывками, может быть действительно между бредом, иногда даже в образах, целые полтора часа по уходе Коли. Может ли мерещиться в образе то, что не имеет образа? Но мне как будто казалось временами, что я вижу, в какой-то странной и невозможной форме, эту бесконечную силу, это глухое, темное и немое существо. Я помню, что кто-то будто бы повел меня за руку, со свечкой в руках, показал мне какого-то огромного и отвратительного тарантула и стал уверять меня, что это то самое темное, глухое и всесильное существо, и смеялся над моим негодованием.

...
Пошли чрез те же комнаты, по которым уже князь проходил; Рогожин шел немного впереди, князь за ним. Вошли в большую залу. Здесь, по стенам, было несколько картин, всё портреты архиереев и пейзажи, на которых ничего нельзя было различить. Над дверью в следующую комнату висела одна картина, довольно странная по своей форме, около двух с половиной аршин в длину и никак не более шести вершков в высоту. Она изображала Спасителя, только что снятого со креста. Князь мельком взглянул на нее, как бы что-то припоминая, впрочем не останавливаясь, хотел пройти в дверь. Ему было очень тяжело и хотелось поскорее из этого дома. Но Рогожин вдруг остановился пред картиной.
-- Вот эти все здесь картины, -- сказал он, -- всё за рубль да за два на аукционах куплены батюшкой покойным, он любил. Их один знающий человек все здесь пересмотрел: дрянь, говорит, а вот эта -- вот картина, над дверью, тоже за два целковых купленная, -- говорит, не дрянь. Еще родителю за нее один выискался, что триста пятьдесят рублей давал, а Савельев, Иван Дмитрич, из купцов, охотник большой, так тот до четырехсот доходил, а на прошлой неделе брату Семену Семенычу уж и пятьсот предложил. Я за собой оставил.
-- Да это... это копия с Ганса Гольбейна, -- сказал князь, успев разглядеть картину, -- и хоть я знаток небольшой, но, кажется, отличная копия. Я эту картину за границей видел и забыть не могу. Но... что же ты...
Рогожин вдруг бросил картину и пошел прежнею дорогой вперед. Конечно, рассеянность и особое, странно-раздражительное настроение, так внезапно обнаружившееся в Рогожине, могло бы, пожалуй, объяснить эту порывчатость; но все-таки как-то чудно стало князю, что так вдруг прервался разговор, который не им же и начат, и что Рогожин даже и не ответил ему.
-- А что, Лев Николаич, давно я хотел тебя спросить, веруешь ты в бога или нет? -- вдруг заговорил опять Рогожин, пройдя несколько шагов.
-- Как ты странно спрашиваешь и... глядишь! -- заметил князь невольно.
-- А на эту картину я люблю смотреть, -- пробормотал, помолчав, Рогожин, точно опять забыв свой вопрос.
-- На эту картину! -- вскричал вдруг князь, под впечатлением внезапной мысли, -- на эту картину! Да от этой картины у иного еще вера может пропасть!
-- Пропадает и то, -- неожиданно подтвердил вдруг Рогожин. Они дошли уже до самой выходной двери
-- Как? -- остановился вдруг князь, -- да что ты! Я почти шутил, а ты так серьезно! И к чему ты меня спросил: верую ли я в бога?
-- Да ничего, так. Я и прежде хотел спросить. Многие ведь ноне не веруют. А что, правда (ты за границей-то жил), -- мне вот один с пьяных глаз говорил, -- что у нас, по России, больше, чем во всех землях, таких, что в бога не веруют? "Нам, говорит, в этом легче, чем им, потому что мы дальше их пошли...".

….

Достоевский, "возросший на Карамзине" (см.: Достоевский А. М. Воспоминания. Л., 1930. С. 69), давно знал об этой картине из "Писем русского путешественника", в которых так рассказывается о впечатлении от картины: "В Христе <…> не видно ничего божественного, но как умерший человек изображен он весьма естественно". Поясняя, сколь необычен этот образ, Карамзин добавляет, что, по преданию, Гольбейн писал картину с утопленника (Карамзин Н. М. Избр. соч. М., 1964. Т. 1. С. 208--209). Приехав за границу, Достоевский захотел увидеть полотно Гольбейна. С этой целью он и его жена специально остановились на сутки в Базеле. Произведение Гольбейна потрясло Достоевского (См.: Достоевская А. Г. 1) Воспоминания. С. 166; 2) Дневник 1867 г. С. 366). В примечании к данным страницам "Идиота" А. Г. Достоевская указала на тождественность восприятия "Мертвого Христа" писателем и его героем: "…он тогда сказал мне, что "от такой картины вера может пропасть"" (Гроссман Л. П. Семинарий по Достоевскому. С. 59)
http://delo-very.livejournal.com/558721.html#cutid1
[Изображение: 582ce82f775b.gif]

==================
Для просмотра всех статей, новостей, карикатур и видео на Форуме Движения "за Русскую Победу" пользуйтесь функцией "последние сообщения форума", дайджестом всех сообщений форума, либо (после регистрации на форуме и подтверждения аккаунта администратором) опцией "последние непрочитанные сообщения"
Ответ
#3
Сегодня исполняется 100 лет со дня рождения  советского поэта Ярослава Смелякова

[Изображение: 1000296462.jpg]

Это интересная личность, которая на своем веку натерпелась от козней  сионско-троцкистской культурной прослойки. Парадокс в том, что  в какой то мере даже при Сталине, не говоря уж о послесталинских временах для поэта русского коммунизма  требовался хитрый язык и своеобразное "наступание на горло собственной песни", что бы изложить и провести в сознание некоторые идеи и смыслы. 
Интересно его стихотворение  на смерть Че, когда  уже андроповское КГБ дало высшей интеллигенции скрытую  культурно-политическую установку на гашение, как самого символа Че, так и всего русского революционно-большевистского духа. 

Товарищ майор

Прошёл неясный разговор
как по стеклу радара,
что где-то там погиб майор
Эрнесто Че Гевара.

Шёл этот слух издалека,
мерцая красным светом,
как будто Марс сквозь облака
над кровлями планеты.

И на газетные листы
с отчётливою силой,
как кровь сквозь новые бинты,
депеша проступила.

Он был ответственным лицом
отчизны небогатой,
министр с апостольским лицом
и бородой пирата.

Ни в чём ему покоя нет,
невесел этот опыт.
Он запер - к чёрту! - кабинет
и сам ушёл в окопы.

Спускаясь с партизанских гор,
дыша полночным жаром,
в чужой стране погиб майор
Эрнесто Че Гевара.

Любовь была, и смерть была
недолгой и взаимной,
как клёкот горного орла
весной в ущелье дымном.

Так на полях иной страны
сражались без упрёка
рязанских пажитей сыны
в Испании далёкой.

Друзья мои! Не всё равно ль -
признаюсь перед вами, -
где я свою сыграю роль
в глобальной грозной драме!

Куда важней задача та,
чтоб мне сыграть предвзято
не палача и не шута,
а красного солдата.


http://www.audiopoisk.com/files/urii-viz...829434.mp3
Ответ
#4
"Анна Каренина" и семья Кабановых как символ КРЕАКЛА
[Изображение: l_f318aec3.jpg]
Посмотрел соловьёвскую Каренину ... сказать что хотелось плеваться - ничего не сказать.
Халтура - ВСЁ.  Кроме работы художника, пожалуй.
Такие фильмы "ужасная советская цензура" (тм) стеснялась выпускать в большой прокат, а актёры участвовавшие в тех халтурках вероятно были только рады что плоды их творчества и страданий мирно пылились на полках.

Впрочем, быть может "это был только рабочий материал" и "работы там предстояло ещё на столько же", "наверняка должна быть переозвучка".
Но даже при таких допущениях видна и неудалима куча ляпов и подхалтуриваний.
Гармаша не стоило и близко подпускать ни к роли ни к закадровому тексту.
Думается, скорый выход картины на большой экран объясняется исключительно желанием "отбить хоть какие-то бабки".
Каооче, дамы и гспада предыдущий меерхольд-стайл комикс по мотивам романа на фоне соловьевской экранизации это просто шедевр.

Кстати, эта соловьевская халтурка может служить великолепным наглядным материалом (среди череды прочих)  повествующим о том как "тоталитарный совок"(тм) гнобил Художника и как заблагоухало оно в постсоветское время.

Но речь не об этом.
Пока глядел на этот образчик постмодерна, подумалось что печальная история безумной Анны Каренины и её друга сердца Вронского во многом напоминает совсем свежую историю семьи рестораторов Кабановых. Различия конечно есть но они не столь существенны - там конец истории положила главная героиня, здесь её возлюбленный.
Главное в том, что там и здесь перед нами разворачивается "трагедия пылких любящих сердец берущих от жизни всё". Фактически это та же история "поставленная всевышним сценаристом на современном материале".
Да и сама фактура у современной героини пожалуй даже получше будет той, которую находят "великие режиссёры" (тм) для воплощения своих задумок.
http://plan-pu.livejournal.com/565558.html
[Изображение: 582ce82f775b.gif]

==================
Для просмотра всех статей, новостей, карикатур и видео на Форуме Движения "за Русскую Победу" пользуйтесь функцией "последние сообщения форума", дайджестом всех сообщений форума, либо (после регистрации на форуме и подтверждения аккаунта администратором) опцией "последние непрочитанные сообщения"
Ответ
#5
Русская и зарубежная классическая культура в  Культурной Революции  Советской России

(или за что, интеллектуальная элита ненавидит большевиков)

[Изображение: c7597b4ac752.jpg]
Плакат 1936 года, выпущенный в преддверии 100 летней годовщины смерти А.С.Пушкина


Культурная утонченность дореволюционной эпохи и бесчинства большевиков, хотевших "до основанья" разрушить старый мир, в том числе и классическую русскую культуру, - таков образ эпохи, который нам навязывают уже более двадцати лет.

Однако соответствует ли он действительности? Не более чем другие истасканные мифы, сочиняемые для дискредитации советского строя. В реальности большевики не только не уничтожили русскую культуру - они заложили основу для ее истинного и широкомасштабного распространения.

Мифология, замешанная на лжи

Легитимность режима, чья власть установилась в России после 1991 года, имеет в своей основе ложь. Именно на лжи была построена пропагандистская кампания конца 1980-х - начала 1990-х годов, в результате которой миллионы людей поверили, что их Родина-мать, еще вчера вызывавшая чувство любви и гордости, "на самом деле" злая мачеха, от которой лучше избавиться. Ложь продолжает поддерживать устойчивость власти и сейчас, когда Советского Союза давно нет на карте.

Ничего удивительного в этом нет. Несмотря на чудовищные удары, нанесенные за последние двадцать с лишним лет по образованию, культуре и в целом по сознанию людей, большинство жителей России и других республик постсоветского пространства считают ценности советского жизнеустройства правильными, можно даже сказать - родными. Главная среди этих ценностей - уверенность в том, что каждый человек (вне зависимости от социального происхождения и статуса) имеет право на жизнь и полноценное развитие. (Все же время уходит, а растлители пересиливают культурную инерцию Sad)

Для режима, наоборот, нацеленного на все более углубляющуюся кастовость и последовательно внедряющего принципы платного образования, платной медицины и пр., подобные установки смертельно опасны. Ведь они угрожают его легитимности, уважению в глазах народа. Вот почему сейчас, когда пресловутая "красная угроза", которой пугали обывателей в 1990-е годы, казалось бы, осталась в прошлом, советская эпоха продолжает всячески очерняться. Какой период ни взять - первые годы советской власти, время правления Сталина, "брежневский застой" или даже Великую Отечественную войну - для каждого из них у журналистов и псевдоисториков, обслуживающих интересы власти и капитала, есть внушительный ушат грязи, помоев и самой низкопробной лжи.

Мы постарались разоблачить один из мифов, давно, еще с перестроечных времен, являющийся важным кирпичиком в той стене, которая ограждает сознание многих людей от исторической правды, не позволяет им объективно оценить прошлое страны. Данный миф заключается в следующем: якобы советская власть, особенно в первые годы после своей победы, с ненавистью и подозрением относилась к классической русской культуре, пыталась искоренить ее и поставить на место Пушкина и Достоевского новых "пролетарских классиков" вроде Демьяна Бедного и Владимира Маяковского. Ситуация, если верить создателям этой ложной концепции, стала понемногу исправляться лишь перед войной (когда-де рационалисту-прагматику Сталину, пришлось опереться на старый добрый долеволюционный  патриотизм из-за убогости идеологем "классовой солидарности"  -)-) , хотя и после этого тот же Достоевский якобы продолжал находиться под запретом у "беспощадных" советских идеологов.

Данный миф, ничего общего не имеющий с реальностью, остается тем не менее одним из самых живучих. По мнению его распространителей, большевики всеми силами старались уничтожить "старую" российскую культуру, отправив в запасники и архивы всех, кто не укладывался в их классовую теорию. К числу тех, кто подпадал под это "очищение от гнилого наследия", новая власть якобы относила и таких писателей и поэтов, как Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Достоевский…

В качестве подтверждения своих сомнительных идей сторонники данного мифа любят приводить стихи малоизвестного поэта Владимира Кириллова, написавшего в 1918 году

Во имя нашего Завтра -
сожжем Рафаэля,
разрушим музеи,
растопчем искусства цветы.

При всем уважении к поэту считать, что он - единственный! - выражал культурную специфику первых лет советской власти, по меньшей мере неправильно даже с логической точки зрения (к слову, уже через год Кириллов написал совсем другие стихи, в которых были следующие строки: "Он с нами, лучезарный Пушкин, и Ломоносов, и Кольцов"). Да, подобная позиция имела место быть. И что же? Такие скептики, ниспровергатели и нигилисты (и троцкисты)  существуют в любую эпоху.

А нынешние нигилисты из правительства вырезают из школьной программы Крылова и Гоголя. Причем если современные противники русской классики сидят на самом верху и проводят политику, которая затронет миллионы людей на многие годы вперед, то активисты "нового искусства" времен "военного коммунизма" оставались, по сути, маргинальной группой. Напротив, именно благодаря большевикам русские писатели превратились в действительно народных и общеизвестных классиков. Это подтверждают факты.

Кого читали в России до революции?

Взять, к примеру, тиражи изданий русских классиков до Великой Октябрьской революции. Показатель, как говорится, "железный" и довольно легко проверяемый. Так вот, даже самые массовые тиражи редко доходили до 10 тысяч, а книги были чем-то вроде предметов роскоши, доступных лишь самым привилегированным слоям населения. Как писал в своем очерке "Пушкин и массовый читатель" Василий Страхов, в начале XIX века в Москве было две книжных лавки с дневной выручкой в 12-15 рублей. Если учесть, что цена небольшой книжки составляла 3-5 руб., нетрудно посчитать, сколько книг покупали москвичи!

На протяжении XIX столетия ситуация практически не менялась. Ближе к середине века месячное жалованье чиновника не превышало 60-80 руб. в месяц (Акакий Акакиевич из гоголевской "Шинели" получал 33 руб.). При средней цене книги 10 руб. мало кто мог позволить себе купить хотя бы одну книгу в год, не говоря уже о крестьянах и рабочих…

Неудивительно, что крупнейшие прижизненные тиражи произведений Пушкина не превышали 1200 экз., да и те залеживались годами. Интересна судьба основанного Пушкиным журнала "Современник". Как отмечает Страхов, в переписке Грота с Плетнёвым имеется указание, что "уже в 40-х годах он печатался всего в 600 экз., из которых расходилось 200, так что издание было явно убыточным".

Красноречивым показателем является празднование столетнего юбилея Пушкина в 1899 году. Юбилейное академическое (но так и неоконченное) полное собрание сочинений поэта уже в момент своего появления стало библиографической редкостью. Пара тысяч экземпляров на страну со 140-миллионным населением - это даже меньше, чем капля в море. Что касается юбилейных пушкинских брошюр "для народа", то их тираж доходил аж до 10 тысяч. Однако неряшливая печать, дешевая бумага и тенденциозно отобранные тексты, показывавшие Пушкина аполитичным поэтом, сводили на нет даже эти попытки донести классика до массового читателя.

Крупнейшим дореволюционным изданием Пушкина стал 10-томник, выпущенный Сувориным. При тираже в 15 тыс. экз. стоил он полтора рубля. В целом же, как резюмирует Страхов, "дальше города и глубже интеллигенции эти книги все же не шли". На схожую участь быть авторами "для узкого круга" были обречены до Октябрьской революции и большинство других русских классиков. Единственным исключением был, пожалуй, Лев Толстой. Тираж его Полного собрания сочинений, изданного в качестве приложения к журналу "Вокруг света" в 1913 году, достиг астрономических по тем временам 100 тыс. экз.

Кого же читал обычный читатель (если конечно, он был обучен грамоте!) в Российской империи, которую нам рисуют в образе "оплота русской культуры и русского духа"? Когда подобный вопрос задали Льву Толстому, он ответил: - Матвея Комарова.

Кем же был этот таинственный Матвей Комаров? А был он автором лубочных книжек, таких, например, как "Славный мошенник и вор Ванька Каин". Подобная примитивная (но весьма доступная - ценой всего лишь 3 коп.!) литература расходилась в народе миллионными тиражами вплоть до 1917 года, формировала вкусы и ценности.

Поднимать народ до высокого культурного уровня никто тогда всерьез не брался. Неудивительно, что один французский журналист, спросив в 1911 году у крестьянина, знает ли тот Пушкина, получил в ответ: - Нет, барин, это, должно, не нашей волости.

Впрочем, низкопробная литература была востребована не только на селе. В городах наиболее распространенными изданиями были песенники, сонники, письмовники и всевозможная "сыщицкая" литература.

После начала Первой мировой войны ситуация еще более ухудшилась. Вдвое (с 2 до 1 тыс.) сократилось число книжных магазинов, а объем издававшихся книг снизился до 50% от довоенного уровня. Свою роль сыграло и то, что российские издательства закупали оборудование и комплектующие к нему за границей (внутри страны они не выпускались), а война перекрыла поставки. "Спрос на художественную литературу резко падал, несмотря на то, что это был "серебряный век" русской литературы, - признают авторы исследования "История русской книги".

К Великой Октябрьской революции русская классика и вовсе оказалась на задворках. Война и экономический кризис, довольно быстро переросший в политический, нанесли сильнейший удар и по книгоизданию, и в целом по культуре. Винить в этом большевиков абсурдно. К моменту установления советской власти ситуация в этой сфере была, мягко говоря, плачевной.

Достаточно вспомнить, что представляла собой страна во второй половине 1917-1918 годов. Не монолитное государство, а конгломерат областей и территорий, раздробленных и связанных в единое целое, пожалуй, только на старых географических картах. На все это накладывалась иностранная интервенция, эпидемии, голод и кризис всех систем жизнеобеспечения.

В этих тяжелейших условиях спасителями русской культуры стали вовсе не поручики голицыны и корнеты оболенские. Ее возрождением занялись большевики.

Большевики и русские классики

Прежде чем перейти к конкретным примерам, подтверждающим этот факт (к сожалению, сегодня далеко не общеизвестный), следует вспомнить о том, как относились вожди молодой советской республики к русской культуре. Вопреки досужим домыслам руководители большевистской партии не только не были чужды русской культуре - они прекрасно знали ее и жили в ее пространстве. Это нетрудно понять, почитав сочинения В.И. Ленина. Стараясь выразить те или иные свои идеи, Ленин прибегал к образам из произведений Некрасова, Салтыкова-Щедрина, Пушкина, Чехова, Тургенева, Чернышевского… По воспоминаниям Н.К. Крупской, она "привезла с собою в Сибирь Пушкина, Лермонтова, Некрасова. Владимир Ильич положил их около своей кровати, рядом с Гегелем, и перечитывал их по вечерам вновь и вновь. Больше всего он любил Пушкина".

Льву Толстому Лениным были посвящены несколько статей, в которых есть и такие строки: "Л. Толстой сумел поставить в своих работах столько великих вопросов, сумел подняться до такой художественной силы, что его произведения заняли одно из первых мест в мировой художественной литературе". Даже о Достоевском, к которому Ленин относился скептически, он однажды заявил, что это "действительно гениальный писатель, рассматривавший больные стороны современного ему общества… у него много противоречий, изломов, но одновременно - и живые картины действительности".

Особым было отношение Ленина к поэзии Ф.И. Тютчева. Видный деятель большевистской партии П.Н. Лепешинский, знавший Ленина еще с 1890-х гг., характеризовал его как "большого любителя поэзии, и именно поэзии классической".

Ленин не только сам оперировал идеями и образами русской классики, но и требовал от товарищей внимательного отношения к литературе. Например, в 1912 году Владимир Ильич советовал редакции газеты "Правда" время от времени вспоминать, цитировать, растолковывать в газете М.Е. Салтыкова-Щедрина и других писателей. Артист Василий Качалов вспоминал: "В артистической комнате оживление: Владимир Ильич с Горьким. Алексей Максимович поворачивается ко мне и говорит: "Вот спорю с Владимиром Ильичём по поводу новой театральной публики… что ей нужно? Я говорю, что ей нужна только героика. А вот Владимир Ильич утверждает, что нужна и лирика, нужен Чехов, нужна житейская правда".

Можно ли представить современных российских чиновников высшего уровня, столь же свободно оперирующих хрестоматийными образами? Вопрос риторический. Классическая русская культура не просто изгнана из нынешнего политического лексикона, но и последовательно вытравливается из общественного сознания.

Кстати, именно Ленин вскоре после Октябрьской революции выступил против идеологии Пролеткульта, чьи сторонники считали, что вся старая культура должна быть предана забвению, а на смену ей должна прийти особая пролетарская культура. В своей статье "О пролетарской культуре" Владимир Ильич писал: "Марксизм завоевал себе свое всемирно-историческое значение как идеология революционного пролетариата тем, что марксизм отнюдь не отбросил ценнейших завоеваний буржуазной эпохи, а, напротив, усвоил и переработал все, что было ценного в более чем двухтысячелетнем развитии человеческой мысли и культуры. Только дальнейшая работа на этой основе… может быть признана развитием действительно пролетарской культуры".

К счастью, тогда, почти сто лет назад, России повезло с правителями, и одной из задач новой власти было провозглашено культурное строительство. Напомним, что происходило это в тяжелейших условиях хозяйственной разрухи и Гражданской войны. Достаточно сказать, что производство бумаги уменьшилось к 1921 году в 10 раз. Несмотря на это, в кратчайшие сроки была создана разветвленная сеть книгоиздания и книгораспространения. Причем в свет выходили не только агитационные издания и периодическая печать. Уже в 1918-1919 годах в Советской России был налажен выпуск художественной литературы. По воспоминаниям Бонч-Бруевича, занимавшего тогда должность управляющего делами Совета народных комиссаров, вскоре после Октябрьской революции В.И. Ленин предложил наркому просвещения А.В. Луначарскому организовать при Наркомпросе издательский отдел и напечатать в большом количестве сочинения классиков.

Такие известные писатели, как В. Брюсов, В. Вересаев, Е. Лундберг и др., организовали в 1918 году серию "Народная библиотека", в которой вышли произведения Льва Толстого, Достоевского, Островского, Чехова, Герцена, Лермонтова. Кроме того, переизданием произведений русских классиков занялся непосредственно Госиздат. В двух сериях ("Избранные произведения классиков" и "Библиотека русских романов") вышли произведения Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Чехова, Горького.

В 1919 году создается издательство "Всемирная литература". Участие в его работе принимали Максим Горький, Александр Блок, Николай Гумилёв, Корней Чуковский и многие другие писатели и литературоведы. Главной задачей издательства стал выпуск ведущих произведений мировой литературы XVIII-XX веков. С этой целью было намечено издание двух серий книг: основной и народной библиотек. Однако по оформлению эти две серии разнились не сильно. В этом, кстати, состояло отличие от царских времен, когда литература четко делилась на литературу для элиты и простонародья. Все выпускаемые книги сопровождались вступительными очерками, историко-литературными примечаниями и т.п.

По первоначальному плану ожидался выпуск 4 тыс. томов. И хотя достигнуть этой цели в полной мере не удалось, за время существования издательства (до 1924 г.) в свет вышли книги таких авторов, как Вольтер, В. Гюго, Стендаль, Г. Флобер, Дж. Г. Байрон, Ч. Диккенс, Дж. Лондон, В. Скотт, Эдгар По, Ф. Шиллер и многих других, которых, право, трудно причислить к разряду "пролетарских писателей".

В эпоху Гражданской, не говоря уже о НЭПе, широкое распространение получила сеть частных и кооперативных издательств. Наряду с государственными издательствами они также внесли свой вклад в популяризацию художественной и научной литературы. Открывшееся в 1918 году в Петрограде издательство "Алконост" издавало произведения писателей-символистов - А. Блока, А. Белого, А. Ремизова, В. Иванова, К. Эрдберга и др. "Научное книгоиздательство", "Наука и школа", "Начатки знания" занимались выпуском научной и учебной литературы. Союз "Кооперация" печатал брошюры по сельскому хозяйству. Книгоиздательство "Былое" еще в 1917 году начало издание исторических произведений, таких как "Николай I и декабристы" Щёголева, работы профессора Тарле и т.п.


Литература для народа

Приведем конкретные примеры изданий русских классиков, предпринятые в первые годы советской власти. Уже в 1918 году одно из двух государственных издательств - издательство литературного отдела Наркомпроса - провело массовое (тиражом 25-50 тыс. экз. и по дешевой цене) издание книг Салтыкова-Щедрина, Чехова, Белинского, Г. Успенского и ряда других авторов.

В 1919 году Государственное издательство начало работу над выпуском в свет Полного собрания сочинений Пушкина. Редактором, автором вступительной статьи и комментариев стал Валерий Брюсов. В предисловии он писал: "Новое издание "Полного собрания сочинений" А.С. Пушкина… имеет целью удовлетворить насущную потребность русских читателей - получить сочинения величайшего из наших поэтов в издании, позволяющем не только читать, но и изучать его произведения".

К сожалению, из намеченного собрания сочинений вышел только первый том: свои коррективы внесли трудности военного времени. Однако в том же году в уже упомянутой нами серии "Народная библиотека" были изданы сразу несколько книг Пушкина.

Также в 1919 году в той же серии вышел сборник стихотворений Тютчева. В том же году в Петрограде было осуществлено издание Полного собрания сочинений Гоголя.

В 1924-м вышли избранные сочинения Лермонтова в четырех книгах, а спустя два года - Полное собрание сочинений писателя, где тексты произведений были проверены полностью по всем доступным источникам. За последующие 6 лет вышло пять переизданий собрания сочинений.

Особое значение советской властью придавалось изданию сочинений Л.Н. Толстого. В 1928 году, когда в стране отмечался юбилей писателя, было начато сразу три издания: Полное собрание художественных произведений в 12 томах (вышло в том же году приложением к журналу "Огонек"); Полное собрание художественных произведений в 15 томах (завершено в 1930 г.) и Полное собрание сочинений в 90 томах, давшее исчерпывающий свод сочинений, дневников и писем Толстого (завершено в 1958 г.).

Одним из устойчивых мифов, с помощью которых очерняется советская эпоха, является якобы непримиримая позиция, занимаемая большевиками по отношению к Ф.М. Достоевскому. Согласно этому мифу Достоевский в советском литературоведении всячески поносился, а некоторые его произведения (например, "Бесы") были запрещены "советской цензурой".

Это не так. Да, часть литературного наследия Достоевского считалась охранительской "реакционной" (правда, этот шаблон возник не после 1917 г., а гораздо раньше, еще при жизни писателя), однако произведения писателя печатались в советское время огромными тиражами и без изъятий. В том числе и в первые годы после Октябрьской революции. Например, начатое в 1911 году 23-томное Полное собрание сочинений Достоевского было завершено уже при советской власти (последние тома вышли в 1918 г.). В 1926-1930 годах было осуществлено первое издание художественных произведений и писем писателя на научной основе, включавшее, к слову сказать, и пресловутых "Бесов". А уже в 1935-м этот роман Достоевского вышел отдельным изданием в издательстве "Academia". Всего же в СССР по состоянию на 1981 год произведения Достоевского издавались 428 раз суммарным тиражом более 34 млн экз.

Но главное, что издания русских писателей становились действительно массовыми и доступными не узкому кругу читателей, а широким слоям населения. Конечно, достичь этого моментально было невозможно: еще раз напомним об огромных экономических трудностях, которые испытывала в то время страна. Однако уже в первые годы после Великой Октябрьской революции тираж изданий сначала догнал дореволюционные показатели, а затем многократно их превысил.

В итоге уже в 1927 году книжная продукция советских издательств по тиражу превзошла 1913 год (наиболее высокий по показателям) в 2,8 раза, а по числу названий - в 1,4 раза. Вопреки сложившемуся стереотипу, издания партийной литературы в СССР вовсе не составляли львиной доли публикаций.
Да, на первом месте среди авторов находился Ленин (592 млн экз. на 120 языках за 1917-1982 гг.). Однако второе место с не столь существенным разрывом занимал Л.Н. Толстой: 323 млн на 112 языках. Далее следует Пушкин (301 млн на 102 языках), А.М. Горький (208 млн на 98 языках), С.Я. Маршак (202 млн на 96 языках), А.Н. Толстой (167 млн на 80 языках), В.В. Маяковский (144 млн на 84 языках), А.П. Чехов (142 млн на 90 языках) и только потом - произведения Маркса и Энгельса (131 млн экз. на 97 языках). Как видим, среди произведений художественной литературы в Советском Союзе лидировали творения русских классиков.

Необходимо отметить еще один важный факт: если до 1917 года русские классики издавались почти полностью на русском языке, то с приходом советской власти познакомиться с их произведениями смогли и представители других народов, населявших страну (и, кстати, составлявших больше половины ее населения!). Если в период с 1899 по 1916 год тираж сочинений Пушкина на языках нацменьшинств составил всего-навсего 23 тыс. экз., то за 1918-1937 годы их было выпущено более 2 млн на 50 с лишним языках!

И количество, и качество

Важно отметить, что советская власть уделяла внимание не только количеству издаваемых книг, но и их качеству. Уже 29 декабря 1917 года специальным Декретом ВЦИК о Государственном издательстве были определены два типа изданий русских классиков: полные, академического характера, и избранные, массового типа, которые должны подготавливаться на основе критически установленного текста, тем самым сближаясь с научными.

К изданию книг привлекались виднейшие литературоведы, библиографы, текстологи и комментаторы. Издательское дело впервые стало основываться именно на научных принципах. В этом отличие советских изданий от дореволюционных, большинство из которых отличались небрежностью в плане текстологии. Издатели нередко произвольно изменяли тексты произведений писателей, пользовались сомнительными вариантами рукописей. В советских изданиях эти недостатки последовательно исправлялись.

Если издания первых лет советской власти отличались скромностью, то с начала 1920-х годов большое внимание стало уделяться улучшению художественных качеств книг. Над оформлением изданий работали лучшие представители тогдашнего русского искусства. Среди них - М.В. Добужинский, создавший рисунки к повести "Белые ночи" Ф.М. Достоевского (1923), Д.Н. Кардовский - иллюстрации к поэме "Русские женщины" Н.А. Некрасова (1922), Б.М. Кустодиев - акварели к "Ревизору" Н.В. Гоголя.

Помимо сочинений русских классиков в первые годы советской власти активно публиковались воспоминания их современников, членов их семей, а также критические исследования их творчества.

Приобщение к культуре

Однако массовое издание произведений русской классической литературы было бы бессмысленным, если бы, как и в царской России, читать и понимать их мог ограниченный круг - аристократия, интеллигенция, часть мещанства. Огромная заслуга советской власти заключается в том, что она приобщила к русской литературе (да и культуре в целом!) миллионы людей, имевших прежде весьма смутное понятие о Пушкине, Толстом, Достоевском… Распространение грамотности сделало русскую культуру по-настоящему всенародной.

Форсированными темпами ликвидировалась неграмотность. За два года (1918-1920) число школ в стране увеличилось почти наполовину, а учащихся в них - на 3 млн человек. Впервые в истории страны базовое образование не только стало общедоступным, но было объявлено обязательным. Уже в первой Конституции Советской России, принятой в 1918 году, было законодательно закреплено право для всех на "полное, всестороннее и бесплатное образование". В результате в середине 1920-х годов в начальных и средних школах РСФСР обучалось более 10 млн человек. Это на треть больше, чем в 1914 году.

Однако огромной проблемой было то, что неграмотной, либо полуграмотной оставалась значительная часть взрослого населения, особенно в национальных окраинах (доля неграмотных таджиков и киргизов, к примеру, превышала 99%). Для исправления ситуации был запущен механизм ликвидации неграмотности. Согласно декрету Совнаркома, выпущенному в 1919 году, все население в возрасте от 8 до 50 лет обязывалось обучаться грамоте на родном или русском языке. Была создана Всероссийская чрезвычайная комиссия по ликвидации безграмотности. Обучение велось за счет государства, а всех слушателей ликбезов освобождали от работы на два часа с сохранением заработной платы.

За 20 лет - к 1940 году - грамоте было обучено 50 млн мужчин и женщин. Подобных примеров, когда столь огромное число людей было обучено грамоте и смогло приобщиться к культуре, история не знает.

Доступным для всех слоев населения стало и высшее образование. Была отменена плата за обучение для большинства студентов, ликвидировались вступительные экзамены, что позволило получать знания выходцам из рабочей и крестьянской среды, были введены государственные стипендии. При этом учащиеся вузов пользовались значительными льготами при пользовании коммунальными услугами, транспортом, медицинским и курортно-санаторным лечением.

Уже к 1920 году число вузов по сравнению с дореволюционным временем выросло в 2,5 раза, а общее количество студентов удвоилось. При этом профессорско-преподавательский костяк на первых порах составляли ученые, получившие признание еще до революции, но признавшие советскую власть (Н.Е. Жуковский, Н.Д. Зелинский, А.П. Карпинский, Н.С. Курнаков и др.).

С каждым годом увеличивалось число библиотек. До революции библиотечная сеть была развита слабо, в 1913 году в России было немногим более 12 тыс. публичных библиотек. Существовали они на добровольные пожертвования и нередко находились в неприспособленных помещениях. Уже к 1922 году число библиотек увеличивается почти до 18 тыс., а к 1925 году - до 29 тысяч. При этом они выходят за пределы города. В виде изб-читален библиотеки становятся обыденной реальностью и сельской местности. В 1939 году в СССР было уже около 250 тыс. библиотечных точек всех типов.

Вскоре после Октябрьской революции создается сеть музеев, сыгравшая важную роль в популяризации наследия русских писателей. В январе 1918-го Третий съезд Советов принял специальное постановление о развитии музейного дела в стране. В документе особо подчеркивалось значение сохранения культурного наследия и необходимость превратить культурные ценности "в музеи для общенародного пользования и сделать их источником воспитания". В этом же году открылись музей-усадьба С.Т. Аксакова в подмосковном Абрамцеве, музей И.С. Тургенева в Орле. В 1920 году Ленин поддержал решение об открытии музея-усадьбы имени Ф.И. Тютчева в подмосковном селе Муранове.

В 1921 году открывается музей Л.Н. Толстого в Ясной Поляне. Интересно отметить, что подобная инициатива до революции была сорвана: вскоре после смерти писателя его вдова и сыновья обратились к властям с просьбой приобрести усадьбу в государственную собственность. На заседании Совета министров было решено выкупить Ясную Поляну, однако верх взяла позиция обер-прокурора синода В.К. Саблера и министра просвещения Л.А. Кассо, которые находили недопустимым, чтобы правительство "прославляло своих врагов и обогащало их детей за счет государства". В итоге император Николай II наложил свою резолюцию: "Нахожу покупку имения гр. Толстого правительством недопустимою".

В самое тяжелое для страны время не прекращалась театральная жизнь. Вот что писал английский писатель Герберт Уэллс, побывавший в Советской России в 1920 году: "Поистине, это поразительно, но русская драма и опера выжили среди жестоких бурь и живы до сих пор. Как выяснилось, в Петрограде каждый вечер ставится более сорока спектаклей; в Москве - примерно столько же. Мы слышали Шаляпина, этого величайшего певца и актера, в "Севильском цирюльнике" и в "Хованщине"… мы побывали на "Садко", видели Монахова в "Царевиче Алексее" и в роли Яго в "Отелло".

Еще одним важным шагом, свидетельствующим об уважительном отношении большевиков к русской культуре, стал план монументальной пропаганды. Ее автором был Ленин, который предложил украсить города памятниками революционерам, гуманистам, писателям, художникам. В результате уже 12 апреля 1918 года был подписан первый декрет Совнаркома о монументальной пропаганде. Утвержденный Лениным список включал 63 имени. Среди них были не только деятели освободительного и революционного движения, но и великие русские писатели и поэты (Пушкин, Лермонтов, Толстой, Тютчев), ученые (Ломоносов и Менделеев), актеры (Мочалов и Комиссаржевская), художники (Андрей Рублёв и Александр Иванов). Претенденты на увековечивание отбирались не по партийным или революционным заслугам (какие революционные заслуги у писавшего иконы Рублёва или автора "Явления Христа народу" Иванова?), а по их гениальности и вкладу в культуру - в том числе русскую культуру!

К сожалению, сложные условия, в которых находилась страна, и начавшаяся Гражданская война, не позволили плану осуществиться в полном объеме. Однако даже достигнутые результаты впечатляют. В 1918 году на Цветном бульваре в Москве появляется замечательный памятник Ф.М. Достоевскому (сейчас он находится в сквере у больницы, названной именем писателя), на Серпуховской площади - памятник М.Е. Салтыкову-Щедрину, на Театральной площади - поэту А.В. Кольцову. А еще памятники Радищеву, Никитину, Шевченко, Герцену…

Примеры можно продолжать. Но все они в конечном итоге подтверждают: единственным периодом, когда русская культура была действительно массовой и общедоступной, является советская эпоха. Ни до нее, когда она была привилегией элиты и признаком кастового превосходства, ни тем более после, когда из миросозерцания людей выхолащиваются духовные ценности, культура не играла той созидательной роли, какой была наделена в период с 1917 по 1991 год. Об этом нужно помнить всегда, когда речь заходит о культуре и ее целенаправленном уничтожении кризисе в современной России. Возрождение культуры возможно только при условии смены курса с капиталистического на социалистический.

http://proriv.moy.su/publ/unichtozhali_l.../5-1-0-689
Ответ
#6
#Пролечка нациков: как тираж Пушкина вырос в 50 тысяч раз после "России, которую мы потеряли"
В год смерти Пушкина в числе высочайше одобренных мер в пользу ушедшего и как будто безопасного уже Пушкина значится и такая: издать первое собрание сочинений (посмертное), причем под эгидой правительства. Это означало, что казна финансировала издание, надеясь, правда, и заработать на нем. Всем губернаторам разослали письмо, в котором предлагалось организовать подписку, что было новым для того времени делом. Но дальше много странностей; стоимость довольно высокая, общее количество томов все время меняется, качество издания просто плохое. К 1840 году, выпустив восемь томов, казенная «Опека» окончательно охладела к изданию. Его попытались подхватить частные издатели Глазунов и Заикин. В 1841 году выпущено еще три тома с неопубликованными при жизни Пушкина произведениями, среди которых: «Медный всадник», «Каменный гость», «Русалка», «Дубровский», много стихотворений, вошедших впоследствии в золотой фонд поэзии. И подумать только, все эти вещи не были знакомы современникам Пушкина!

В последнем, 11-м томе приведены «Имена особ, благоволивших подписаться на сочинения Александра Сергеевича Пушкина, части 9, 10, 11», что и позволяет нам сегодня провести анализ этого уникального списка. Итак, анализ «количественный». Первоначальный замысел предусматривал тираж в одну-две тысячи экземпляров для каждого тома.

И это был обычный и считающийся неплохим тираж большинства популярных изданий с гарантированным сбытом в течение двух-трех лет. Почти все прижизненные издания Пушкина имели тираж в одну тысячу экземпляров. На последние же три тома тираж подписки известен абсолютно точно: 218 экземпляров. Правда, отпечатано больше, и в течение 10 лет свободно можно было купить это издание, причем цена упала втрое.

Пермский губернатор Огарев получил от министра внутренних дел Блудова 10 «билетов предварительной подписки». После пяти месяцев интенсивной, надо думать, работы с потенциальными подписчиками министр получил обратно все 10 билетов с письмом, в котором сообщалось, что «подписчиков на упомянутое сочинение не явилось». Кстати, ни одного губернатора и ни одноro министра в списке подписчиков нет.

Но кто же они, эти 218, оставившие свои имена в тени нерукотворного пушкинского памятника?

В 72 случаях указаны города. Орел, Курск, Тамбов, Тифлис, Тверь, Иркутск, как и По-шехонье, Острогожск, Арзамас упомянуты по разу, Старая Русса, Белгород и Ставрополь — по 2 раза, Москва — 7 раз, а Петербург — ни разу.

92 фамилии — с именами-отчествами или без, но без титулов. Среди титулованных же большинство — военные, их 32, от корнета до генерал-адъютанта. Названных гражданских чинов — 18, от коллежского регистратора до надворного советника и, кроме того, 6 их превосходительств и 14 их благородий и высокоблагородий.

Есть 3 купца и еще купеческий сын, 1 профессор и 2 студента (Иванов и Смирнов, оба из Москвы), архимандрит, 3 графа и 2 графини. Вообще же в списке 10 женщин, ни одного имени из известных нам по стихам нет.

Но есть и «учреждения», как теперь бы мы сказали. Это 3 гимназии — Минская, Ларинская и 2-я Санкт-Петербургская. Есть еще один учитель гимназии, это на всю Россию. 3 провинциальных училища, дирекция училищ Вятской губернии, 5 военных, полковых библиотек и Горный институт. В итоге — 13 «коллективных» подписок...

Такой вот срез России которую мы потеряли, читавшей в то время Пушкина.

Заметим еще, что следующее, и неплохое, собрание сочинений под редакцией Анненского появилось через 15 лет. В 1887 году, по окончании авторских прав наследников, вышло уже три доступных по цене собрания сочинений 15-тысячным тиражом. В 1937 году большой однотомник, включивший почти все сочинения Пушкина, имел 500 тысяч экземпляров. Рекордом России, да пожалуй и мира, был и остается трехтомник, выпущенный в юбилейном 1987 году тиражом 10 миллионов 700 тысяч для каждого тома. [COLOR="Red"](ага, и у меня такой дома стоит)[/COLOR]

Пушкин писал все-таки для нас и наших потомков, но именно первые подписчики невольно обессмертили свои имена.
==================
Лол, какая замечательная иллюстрация - 218 подписчиков на Пушкина в "культурнейшей и образованнейшей" царской России (причем на деньги казны) - и в 50 тысяч раз больше - 10 миллионов в стране, которая "запрещала читать произведенія лучшихъ русскихъ писателей и поэтовъ".
[Изображение: 582ce82f775b.gif]

==================
Для просмотра всех статей, новостей, карикатур и видео на Форуме Движения "за Русскую Победу" пользуйтесь функцией "последние сообщения форума", дайджестом всех сообщений форума, либо (после регистрации на форуме и подтверждения аккаунта администратором) опцией "последние непрочитанные сообщения"
Ответ
#7
Рувима Исаевич Фраерман

[Изображение: 258c1b45c8ca.jpg]

Имя  писателя Рувима Исаевича Фраермана не принадлежит к числу хорошо известных читающей публики, хотя в 20, 30, 40-х годах  его произведения были очень популярны.  

БСЭ скупо сообщает: Фраерман Рувим Исаевич [10(22).9.1891, Могилёв, - 28.3.1972, Москва], русский советский писатель. Учился в Харьковском технологическом институте (1916). Участник Гражданской войны на Дальнем Востоке и Великой Отечественной войны 1941-45. Событиям Гражданской войны, жизни малых народов Дальнего Востока посвящены повести, преимущественно для детей.  Произведения Ф. переведены на языки народов СССР и иностранные языки.

------------
Рувим Исаевич Фраерман родился 22 сентября 1891 года в Могилеве, в небогатой  еврейской семье. Он начал учебу несколько позже своих сверстников, так как отец его служил подрядчиком и вынужден был совершать частые поездки, в которых сын должен был сопровождать его. Воспитанник Могилевского реального училища, Рувим Фраерман еще на школьной скамье обратил на себя пристальное внимание учителя словесности, заметившего в мальчике зачатки литературных талантов. Возможно, раннее признание способностей и уважительное отношение преподавателя сыграли не последнюю роль в том, что юный Рувим увлекся сочинительством. Его первой стихотворная публикация состоялась в журнале училища, носившем скромное название «Труд ученика».

После училища юноша поступил в Харьковский технологический институт, откуда после третьего курса в 1917 году был направлен на практику на Дальний Восток.  В поисках средств для жизни работал рыбаком, чертежником, бухгалтером, учителем.  Там он сталкивается со вспыхнувшей революцией, гражданской войной и без колебаний принимает сторону красных. Далее он – участник партизанского движения, сотрудник партизанской газеты «Красный клич», затем комиссар отряда, связной с подпольщиками в тылу японских оккупантов. Охраняя с товарищами по оружию край от интервенции и способствуя укреплению позиций молодой советской власти, Фраерман преодолевает не одну тысячу километров амурской тайги, знакомится с бытом местного населения, с укладом жизни малых дальневосточных народов, проникается любовью к этой земле.  Впечатления той поры впоследствии лягут в основу многих очерков и рассказов.

Вскоре партизанский отряд вливается в подошедшие части Красной Армии, и Рувим Фраерман оказывается сначала в Якутске, где редактирует газету «Ленский коммунар», а позднее – в Новониколаевске (ныне – Новосибирск). Там он на Сибирском съезде работников печати знакомится с деятельным и кипучим Емельяном Ярославским, который привлекает начинающего писателя к идеологической работе и склоняет на создание журнала «Сибирские огни».

В 1921 году Фраерман едет в Москву для участия в республиканском съезде, и Ярославский помогает ему устроиться на работу в Российское телеграфное агентство. Однако Фраерман, находясь в Москве, не прекращает контакта с сибирскими изданиями. В 1924  была издана первая повесть Фраермана «Васька-гиляк». В ней рассказывается о гражданской войне и становлении Советской власти на Дальнем Востоке. Продолжают появляться его публикации в «Советской Сибири», а в 1924 году в «Сибирских огнях» выходит повесть «Огневка», за ней последуют: «На мысу» – в 1925, «Соболя» – в 1926, «Никичен» – в 1933.

«Васька-гиляк» — первая повесть Фраермана — написана в 1924 году (опубликована тогда под названием «Огнёвка») и переработана в 1931 году. Её герой назван в заголовке, но с равным нравом можно сказать, что герой книги — народ (теперь он зовется нивхи), один из самых маленьких и ко времени Октябрьской революции самых бедствовавших и отсталых народов Дальнего Востока.

Среди всеобщей бедности не было в стойбище человека беднее Васьки. Одна у него была ценность, и гордость, и радость — лайка Орон, знаменитая среди гиляков передовая собака Васькиной упряжки. Много бы денег дал за неё сахалинский купец Сёмка-собачник...

Сёмка знал, как надо поступить. Всю ночь пил Васька с купцом, а проспавшись, узнал, что сам при свидетелях продал Сёмке Орона. «В тот день Васька согрешил как мужчина и охотник: избил жену, растоптал её серьги, проклял священную скалу Тыри и заплакал. А Васька не плакал даже и тогда, когда в Амуре утонул его отец». Деньги, полученные за Орона, Васька в неделю тоже пропил, угощая все стойбище. А потом — ещё одна неудача: нашел лисий след, купил на последний рубль стрихнин, а лиса приманку не съела.

Соседствуют обычаи трогательные с дикими, трезвые мысли — с наивными предрассудками. Мы узнаём, как тяжек труд охотника и сколько горя приносила гилякам водка, верная помощница купца.

Так показано затянувшееся детство народа, канун его пробуждения. Как раз экзотику Фраерман снимает. Уже на второй странице фанза становится избой, и одно это слово приближает гиляцкий быт к русской деревне прошлого века, где тоже  были и тоска по сытости, и дремучие суеверия, и тяжёлый дух в избе, и кабаки, и мечты об иной жизни, выраженные в сказках и песнях народа. Вот в этом, последнем, гиляки беднее: у них нет , даже, песен.

Представление о быте гиляков Фраерман даёт в коротких характеристиках, запоминающихся деталях, выраженных в двух-трёх фразах. Эти сообщения нельзя пропустить, читая повесть, потому что они не выделены из рассказа о событиях, а вплетены в него:

«Жена уже топила печку и крошила рыбу, когда Васька вернулся домой… Семилетний сынишка Васьки, Панга, стоял у печки и, выставив живот, курил трубочку, которую мать поминутно вырывала у него, затягивалась раза три и совала ему обратно в рот.

Собирается Васька в долгий путь — по следу не взявшей приманку лисы. Был у него перед тем разговор с гиляцким купцом Митькой. Тот подзуживал убить того русского купца и отнять у него Орона. Нет, убивать Васька не согласен — вот подстрелит голубую лису и выкупит собаку. И если потеря Орона, погоня за лисой — сюжетная завязка повести, то короткий разговор с Митькой — завязка социального конфликта. Васька начинает догадываться: не русский купец враг, как хочет его уверить Митька, а всякий купец. Но он пока не может разобраться, как совместить народную традицию честности, обязательной оплаты любого долга, с пониманием, что купцы грабят народ...

Вышел Васька из тайги к селу, а там партизаны — командиром у них Васькин знакомец Макаров, с которым вместе рыбачили. И друг Васьки Лутуза тут, и тунгусы- охотники, которым тоже нет житья от купцов. Немного презрительно сперва отнёсся к Ваське русский партизан Боженков, но оказался хорошим человеком. Подразнили Ваську тунгусы, но это только по привычке — «тунгус не пропустит случая посмеяться над гиляком».

Ваську покормили. Первый раз в жизни гиляк ел сахар — так, одной деталью, часто Фраерман изображает условия жизни, меру нищеты народа. Хотел Васька за еду, табак и приют отдать другу Макарову свои лыжи, единственную ценность. Не взял Макаров лыжи. Но что угощение — десять раз за день назвали Ваську «товарищем»! За это лыжами не расплатишься.

Партизаны готовятся к бою — выгнать из ближайшего города японских оккупантов. Идет охота на японцев, а охотника не боросают:«Уйти обратно в тайгу казалось невозможным, так же как бросить охотника без помощи».

Благородство помыслов, высокая честность, потребность на приветливость ответить преданностью, за угощение воздать богатым подарком, лишая себя необходимого, — вот нравственный облик Васьки, во многом отражающий традиции его народа.

В отряде Васька совершил подвиг — привел в плен купцов Кузина и Сёмку, удиравших на Сахалин с богатым грузом золота и мехов, и жену белогвардейца, любовницу японского полковника. Она виновна в расстреле безоружного парламентёра — первого русского друга Васьки — Макарова.

Это не был задуманный и организованный подвиг, произошёл он случайно: встретилась на дороге собачья упряжка, в которой передовым был любимый Орон, а правил упряжкой Сёмка. Преданность Орона Ваське и сыграла решающую роль в этом эпизоде с захватом  купца. Он написан остро, напряжённо, но, как почти всегда у Фраермана, выполняет подчинённую роль — важны последствия поступка для душевного и умственного пробуждения героя.

Орон теперь у Васьки. Но он взят, а не куплен. И Васька, верный вековой покорности шулерам-торговцам, добивается пропуска в уже советскую тюрьму, чтобы попросить Сёмку-собачника вернуть Орона за сто беличьих шкурок, а не захочет, так он, Васька, в суд подаст. «Дурак!» — сказал ему купец Кузин, сидевший в той же камере.

«И Васька вдруг понял, что в самом деле больше никакого суда не надо, что Орон навсегда его, а Сёмке-купцу — конец и Кузину — конец».

Наивный поступок — идти в тюрьму торговать Орона к старым купеческим обманщикам  таежных охотников. Но герой повести становится нам ближе, мы лучше понимаем его душевный мир, пробуждение его сознательной жизни.

Васька сильно повзрослел в отряде и в городе, понял, что красные — за бедняков. Он освободился от одиночества, отъединённости своего народа, который русским не верил, — купцы грабили, попы насильно крестили, а других русских гиляки не знали. Они не дружили и с соседями-тунгусами. Освободился Васька и от безнадежной покорности своего народа, примирившегося с вечной нищетой и вечными долгами купцам.

События, поддерживая интерес читателей, не подавляют внутреннего сюжета: процесса созревания героев повести — Васьки и его народа, — выхода их из узкого отъединённого мирка на простор новой жизни.

-------------

В Москве Фраерман приобретает новых знакомых в среде советских литераторов – близко узнает Аркадия Гайдара, Александра Фадеева, Константина Паустовского, Константина Симонова, Андрея Платонова. Он выезжает за рубеж, посещает Италию, пишет путевые очерки («С советским паспортом за границей»).

В 1934 году писательская бригада, в которую входят Фраерман, Фадеев, венгерский автор А. Гидаш, предпринимает поездку на Дальний Восток, в Хабаровск – и дальше. Это путешествие отразится в рассказах «Несчастье Ан-Сенена», «На реке», приключенческой повести для детей «Шпион».

Одно время в Московском Дворце пионеров на улице Стопани Фраерман вёл литературный кружок.

Один из воспитанников вспоминал.
" В те годы я, мальчишка, учился в литературной студии Московского городского Дома пионеров, что находился тогда в переулке Стопани, дом шесть, у Кировских ворот (метро — станция «Кировская»)…

Это были незабываемые дни, недели, месяцы, годы — перед войной. У нас в гостях бывали челюскинцы и папанинцы, герои-летчики и герои-пограничники, и еще писатели — С. Маршак, А. Гайдар, К. Паустовский, С. Михалков, Л. Кассиль, А. Барто, И. Андроников, Е. Благинина. Не раз присутствовала на наших занятиях и Н.К. Крупская, бывшая в то время заместителем Наркома просвещения… А руководителями нашей студии были Вера Ивановна Кудряшова, Вера Васильевна Смирнова и Рувим Исаевич Фраерман…

...мы знали его как человека удивительно скромного и внимательного к нам, мальчишкам и девчонкам, которые пытаются что-то писать… И еще мы слышали о нем такое, чего он нам сам никогда не рассказывал: он был героем гражданской  войны,  дальневосточным   партизаном…  

... удивительны его книги - «Подвиг в майскую ночь», «Дальнее плавание», «Желанный цветок», «Два рыбака», "Повесть о первой любви". Это книги о смелых и мужественных людях, о сильных характерах и красивых душах."


Вторая полоса жизни Фраермана после Дальнего Востока была накрепко связана со Средней Россией. Фраерман - человек, склонный к скитальчеству, исходивший пешком и изъездивший почти всю Россию, нашёл, наконец, свою настоящую родину - Мещёрский край, лесной прекрасный край к северу от Рязани. Глубокая и незаметная на первый взгляд прелесть этой песчаной лесной стороны совершенно покорила Фраермана.С 1932 года каждое лето, осень, а иногда и часть зимы Фраерман проводит в Мещёрском крае, в селе Солотче.  Фраерман, не любивший большие города, в том числе Москву, подолгу жил в рязанской Мещёре, в Солотче – краю сосновых лесов над Окой. Эти места стали его второй малой родиной.

В 1938 году, зимой, буквально за месяц, почти не отходя от письменного стола, Фраерман написал повесть, ставшую почти сразу самым известным его произведением, — «Дикая собака динго, или Повесть о первой любви».

Повесть вышла сначала как повесть для взрослых журнале «Красная новь» и только потом в Детиздате.
Замысел повести «Дикая собака динго...»  возник на Дальнем Востоке, когда Р.И. Фраерман был в партизанском отряде и в походах наблюдал много примеров дружбы тунгусских мальчиков-подростков с русскими девочками. Местом действия в повести тоже стал Дальний Восток.

Прежде чем появилась книга, автор думал над ней долгие годы, но зато написал быстро,  «с легким сердцем», за один месяц в рязанской деревне Солотча (в декабре 1938 года).
Почти сразу же о ней стали говорить и писать.
В поэтической, значительной по своему философскому и нравственному содержанию повести "Дикая собака динго, или Повесть о первой любви"  создан обаятельный образ девочки-подростка во всей сложности переходного возраста и драматичности первого чувства.

О чём эта книга — «Повесть о первой любви»? Она о пробуждении чувств, о переходе человека, ещё зелёного и неокрепшего, в мир новых чувств и переживаний.  Не только о первой любви — это повесть о благородстве, о высокой нравственности в решении сложных коллизий любви и долга, о контроле воли и разума над непосредственностью чувств. О нанайском мальчике Фильке и русском Коле, об умном и мужественном советском полковнике Сабанееве — Танином отце, о печальной, но прекрасной в своей любви Таниной матери, об учительнице Александре Ивановне — о людях хороших и благородных рассказал в повести Р.И. Фраерман. Горе и счастье, грусть и веселье чередуются в жизни. Если тебя постигла беда, будь отважен, береги друзей, будь внимателен к людям, — говорит нам автор.

Необычна эта повесть. С одной стороны — семейная трагедия. Расстались родители Тани, но нет в этой трагедии виновных. Не виноваты в этом ни Танин отец, ни Танина мать. «Люди живут вместе, — говорит мать Тани, — когда любят друг друга, а когда не любят, они не живут вместе, они расходятся. Человек свободен всегда. Это наш закон». Но как понять это Тане? Она думает, что Коля отобрал у неё отца, и потому ревнует его к отцу и ненавидит. Сама она ещё не осознаёт, что её коснулась любовь.
А Филька — её друг. Он с самого начала вместе с Таней. Ему тоже приходится узнать, что такое любовь. Как тонко и точно написано это автором — зарождающееся чувство любви, дружба, природа. Повесть настолько светла и прозрачна, что почти не испытываешь грусти в конце, когда Таня уезжает. «— Прощай, дикая собака динго, — сказал Филька. — Прощай.
... Он лёг на песок у воды и замер."

Но главное, чем определяется просветлённость повести, — это душевное благородство, душевная сила её юных героев. Любовь — веление сердца, но справедливость — тоже. Таня, Филька, Коля — все трое мужественно приносят в жертву возможность близких и ощутимых радостей,  ради счастья сознавать, что никто из них не будет источником несчастья другого.  Ведь невозможно счастье, построенное на горестях товарища.  

Эта лучшая повесть Рувима Фраермана, поэта начала народной жизни, пробуждения человеческого сердца, мысли, характера…

Рувиму Исаевичу было 50 лет, когда началась Великая Отечественная война.  6 июля 1941 года он ушёл на фронт, вступив в ряды народного ополчения. В борьбе против немецко-фашистских захватчиков он  участвовал и как солдат, сражаясь на передовой в рядах 22-го полка 8-й Краснопресненской дивизии народного ополчения, и как корреспондент военной газеты Западного фронта «Защитник Отечества», рассказывая в статьях о беспримерных подвигах советских солдат. В очерках «Минометчик Мальцев», «Военный хирург», «Генерал», «Подвиг», «Подвиг в майскую ночь» он рассказывает о самоотверженной борьбе против фашизма, описывает героические подвиги советских солдат и офицеров. В январе 1942 Фраерман был тяжело ранен в бою, в мае демобилизован.

В послевоенные годы писатель продолжает работу – выходят в 1946 году повесть «Дальнее плавание» о красоте и возвышенности человеческих отношений между русским учителем и его воспитанниками,  в 1953 – «Желанный цветок», сборник художественно обработанных китайских сказок, в 1963 – роман «Золотой василек», воспоминания о «дальневосточной юности», в 1964 – «Любимый писатель детей», книга об Аркадии Гайдаре, погибшем друге, 1964 г. сборник очерков и рассказов на морально-этические темы «Испытание души», адресованный подросткам.

Роман «Золотой Василёк» переносит нас в начало XX века — предреволюционное время и первые годы советской власти. Опять так  полюбившийся Фраерману Дальний Восток.  Маленький провинциальный городок. Главная героиня романа — Надя Морозова, дочь учительницы, мечтала о счастливой будущей жизни и ей представлялась сказочная страна «Золотого Василька». Возможно, что здесь он рассказал о своей жене — Валентине Сергеевне Скрынниковой. У них общая линия судьбы и даже совпадают некоторые вполне конкретные факты, имевшие место в жизни Валентины Сергеевны, а в книге — Нади Морозовой.

Есть среди произведений Фраермана ещё одно — это «Жизнь и необыкновенные приключения капитан-лейтенанта Головнина, путешественника и морехода» (1948 г.) Почему В.М. Головнин стал героем этой книги? Вероятно, он воплощал в себе те черты, которые были близки Фраерману, которые писатель ценил в людях. В.М. Головнин (1776— 1831) — выдающийся русский мореплаватель, был человеком мужественным, энергичным, человеком кристальной чистоты и высокого благородства. В своей нелёгкой жизни он всегда умел сохранять присутствие духа, человеческое достоинство.

В своём творчестве Фраерман придерживался принципов: «Говори честно, с горячей страстью, убеждением и верой в то, о чём говоришь. ...важно понять в сердцах юных то, чего, может быть, они о себе ещё и сами не знают, понять, прояснить и помочь человеку стать лучше, чем он был».

Умер писатель в Москве в 1972 году.
Ответ
#8
200 лет со дня рождения М.Ю. Лермонтова

[Изображение: 3327e22d1959.jpg]

через 2 века  - http://9e-maya.org/index.php?topic=1819....msg1031679

------------------------------
Образ поэта

[Изображение: bfa8cc64d000.jpg]

...Гроза разразилась. Остынув от зноя,
Машук и Бештау склонились над юношей,
Одели его ледяной сединою,
Дыханьем свободы на мёртвого дунувши:

"Спи, милый товарищ! Окончилось горе.
Сто лет миновало – мы снега белей.
Но мы, старики, – да и все в Пятигорье, –
Отпразднуем грозами твой юбилей";

И небо грозовым наполнится рокотом,
И гром-агитатор уснувших разбудит.
А время? А смерть? – пропади они пропадом!
Их не было с нами. И нет. И не будет.

П. Антокольский


------------
...Лермонтова можно было представить себе только в динамике — в резких сменах душевных состояний, в быстром движении мысли, в постоянной игре лица. А кроме того, он, конечно, и держался по-разному — в петербургских салонах, где подчеркивал свою внутреннюю свободу, независимость, презрение к светской толпе, и в компании дружеской, среди людей простых и достойных. «Когда бывал задумчив, — пишет узнавший его на войне артиллерийский поручик К. Х. Мамацев, — что случалось нередко, лицо его делалось необыкновенно выразительным, серьезно-грустным; но как только являлся в компании своих гвардейских товарищей, он предавался тому же банальному разгулу, как все другие; в это время делался более разговорчив, остер и насмешлив, и часто доставалось от его острот дюжинным его товарищам».

Лермонтов терпеть не мог рисоваться и, как пишет один из его современников, имевший случай беседовать с людьми, хорошо его знавшими, был истинно предан малому числу своих друзей, а в обращении с ними полон женской деликатности и юношеской горячности. «Оттого-то до сих пор в отдаленных краях России вы еще встретите людей, которые говорят о нем со слезами на глазах и хранят вещи, ему принадлежавшие, более, чем драгоценность». Эти строки взяты из журнальной статьи писателя А. В. Дружинина, высоко ценившего поэзию Лермонтова. Побывав на Кавказе, когда там еще была свежа память о нем, Дружинин близко узнал одного из друзей и сослуживцев поэта — Руфина Дорохова. Тот много рассказывал о Лермонтове. И кроме беглых впечатлений, изложенных на страницах журнала, Дружинин написал в 1860 году на основе этих рассказов большую статью о поэзии Лермонтова, о его характере и судьбе.

Дорохова, человека безудержной отваги и пылкого темперамента, удивляла в Лермонтове эта сила характера. «По натуре своей предназначенный властвовать над людьми», — начинает и вычеркивает Дружинин, стремясь наиболее точно передать впечатления Дорохова. «По натуре своей горделивый, сосредоточенный и сверх того, кроме гения, отличавшийся силой характера, — продолжает он начатую характеристику, — наш поэт был честолюбив и [горд] скрытен». И снова — о железном характере Лермонтова, который впервые проявился в дни опалы за стихи на смерть Пушкина: «Немилость и изгнание, последовавшие за первым подвигом поэта, Лермонтов, едва вышедший из детства, вынес так, как переносятся житейские невзгоды людьми железного характера, предназначенными на борьбу и владычество».

С какой ясностью свидетельствуют эти строки о том, что Лермонтов, более чем кто-либо другой при его жизни, исключая разве В. Г. Белинского, понимал собственное значение и роль, каковую ему было предназначено сыграть в русской литературе и — больше того — в жизни русского общества! Впервые с такой очевидностью мы узнаем из этой статьи, что на Кавказе, среди людей непривилегированных, у Лермонтова были истинные друзья, что он был знаменит не только в литературных салонах и в широком кругу своих почитателей в обеих столицах, но и на «всем Кавказе».

Мир искусства, замечает Дружинин, был для него святыней и цитаделью, куда не давалось доступа ничему недостойному. «Гордо, стыдливо и благородно совершил он свой краткий путь среди деятелей русской литературы», — говорится в этой статье, удивительной по обилию тонких и верных мыслей о поэзии Лермонтова и живых впечатлений, полученных от друга и очевидца, разделявшего с поэтом опасности в кровопролитных боях и лишения в долгих походах.

Н. П. Раевский, офицер, встречавший Лермонтова в кругу пятигорской молодежи летом 1841 года, рассказывал: «Любили мы его все. У многих сложился такой взгляд, что у него был тяжелый, придирчивый характер. Ну, так это неправда; знать только нужно было, с какой стороны подойти... Пошлости, к которой он был необыкновенно чуток, в людях не терпел, но с людьми простыми и искренними и сам был прост и ласков».

«Он был вообще не любим в кругу своих знакомых в гвардии и в петербургских салонах». Это прямо противоположное утверждение принадлежит князю Васильчикову, секунданту на последней — роковой — дуэли с Мартыновым.

«Все плакали, как малые дети», — рассказывал тот же Раевский, вспоминая час, когда тело поэта было доставлено в Пятигорск.

«Вы думаете, все тогда плакали? — с раздражением говорил много лет спустя священник Эрастов, отказавшийся хоронить Лермонтова. — ...Все радовались».
...

Страницы его юношеских тетрадей напоминают стихотворный дневник, полный размышлений о жизни и смерти, о вечности, о добре и зле, о смысле бытия, о любви, о будущем и о прошлом:

Редеют бледные туманы
Над бездной смерти роковой,
И вновь стоят передо мной
Веков протекших великаны...


Историю протекших веков и все лучшее, накопленное русской и европейской культурой, — поэзию, прозу, драматическую литературу, музыку, живопись, труды исторические и философские, — Лермонтов усваивал начиная с первого дня пребывания в Пансионе при Московском университете, а затем в годы студенчества.
Приятелям запомнилась его любимая поза: облокотившись на одну руку, Лермонтов читает принесенную из дома книгу, и ничто не может ему помешать — ни разговоры, ни шум.

Он владеет французским, немецким, английским, читает по-латыни, впоследствии, на Кавказе, примется изучать «татарский», то есть азербайджанский язык, в Грузии будет записывать слова грузинские и одной из своих поэм даст грузинское название — «Мцыри». Он помнит тысячи строк из произведений поэтов великих и малых, иностранных и русских, но из обширного круга его чтения нужно выделить двух авторов: Байрона и — особенно — Пушкина. Еще ребенком Лермонтов постигал законы поэзии, переписывая в свой альбом их стихи. Перед Пушкиным он благоговел всю жизнь...

Он не просто читал — каждая книга была для него ступенью к самостоятельному пониманию назначения поэзии, каждая воспринималась критически. «Я читаю Новую Элоизу, — записывает семнадцатилетний Лермонтов впечатление от знаменитого романа Жан Жака Руссо. — Признаюсь, я ожидал больше гения, больше познания природы и истины... Вертер лучше: там человек — более человек», — дописывает он, отдавая предпочтение роману Гёте.

Его мысль в непрестанном горении. Недаром Белинский сразу же отметил у Лермонтова «резко ощутительное присутствие мысли», и не одни пластические изображения, заключающие в себе мысли поэта, но самая мысль, обретшая художественную форму, составляет силу множества его лучших вещей — «Не верь себе», «Сказки для детей», «Демона», «Думы»:

И ненавидим мы, и любим мы случайно,
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви.
И царствует в душе какой-то холод тайный,
Когда огонь кипит в крови.

...

Он полюбил впервые в десятилетнем возрасте на Кавказе. Вспоминая через пять лет златокудрую девочку и Кавказские горы, он записал в тетрадку свою: «Говорят (Байрон), что ранняя страсть означает душу, которая будет любить изящные искусства. Я думаю, что в такой душе много музыки».

Он утверждал это на основании своего опыта. Он был одарен удивительной музыкальностью — играл на скрипке, на фортепиано, пел, сочинял музыку на собственные стихи. В последний год жизни он положил на музыку свою «Казачью колыбельную песню». Были даже и ноты, но пропали и до нас не дошли. Однако, если бы мы даже не знали об этом, мы догадались бы о его музыкальности, читая стихи и прозу его. Не много было в мире поэтов, умевших передавать тончайшие душевные состояния, пластические образы и живой разговор посредством стиха и прозаической фразы, звучание которых составляет неизъяснимую прелесть, заключенную в музыкальности каждого слова и в самой поэтической интонации. Не много рождалось поэтов, которые бы так «слышали» мир и видели его так — динамично, объемно, красочно. В этом Лермонтову-поэту помогал его глаз художника. Не только с натуры, но и на память он мог воспроизводить на полотне, на бумаге фигуры, лица, пейзажи, кипение боя, скачку, преследование. И, обдумывая стихотворные строки, любил рисовать грозные профили и горячих, нетерпеливых коней. Если бы он профессионально занимался живописью, он мог бы стать настоящим художником.

«На воздушном океане» — строки, не уступающие пантеистической лирике Гёте, Лермонтов написал в 24 года. При всем том он умел одухотворять, оживлять природу: утес, тучи, дубовый листок, пальма, сосна, дружные волны наделены у него человеческими страстями — им ведомы радости встреч, горечь разлук, и свобода, и одиночество, и глубокая, неутолимая грусть...

Добрый характер, любящее сердце, способность увлекаться — вот каким он был и каким навсегда остался в отношениях с друзьями. Он не изменял им, не забывал их. И, обращаясь к умершему декабристу — поэту Александру Одоевскому, с которым воевал на Кавказе, писал:

Мир сердцу твоему, мой милый Саша!
Покрытое землей чужих полей,
Пусть тихо спит оно, как дружба наша
В немом кладбище памяти моей!


Лермонтов не умел и не хотел скрывать свои мысли, маскировать чувства. Уроки Марии Лопухиной впрок не пошли. Он оставался доверчивым и неосторожным. И больше, чем открытая злоба врагов, его ранила ядовитая клевета друзей, в которых он ошибался. И чувство одиночества в царстве произвола и мглы, как назвал николаевскую империю А. И. Герцен, было для него неизбежным и сообщало его поэзии характер трагический. Его жизнь омрачала память о декабрьском дне 1825 года и о судьбах лучших людей. Состоянию общественной жизни отвечала его собственная трагическая судьба: ранняя гибель матери, жизнь вдали от отца, которого ему запрещено было видеть, мучения неразделенной любви в ранней юности, а потом разлука с Варварой Лопухиной, разобщенные судьбы, политические преследования и жизнь изгнанника в последние годы... Все это свершалось словно затем, чтобы усилить трагический характер его поэзии.

И при всем том он не стал мрачным отрицателем жизни. Он любил ее страстно, вдохновленный мыслью о родине, мечтой о свободе, стремлением к действию, к подвигу.
Чем старше он становился, тем все чаще соотносил субъективные переживания и ощущения с опытом и судьбой целого поколения, все чаще «объективировал» современную ему жизнь. Мир романтической мечты уступал постепенно изображению реальной действительности. Все чаще в поэзию Лермонтова вторгалась повседневная жизнь и конкретное время — эпоха 30—40-х годов с ее противоречиями: глубокими идейными интересами и мертвящим застоем общественной жизни.

И все, что им создано за тринадцать лет творчества, — это подвиг во имя свободы и родины. И заключается он не только в прославлении бородинской победы, в строках «Люблю отчизну я...» или в стихотворном рассказе «Мцыри», но и в тех сочинениях, где не говорится прямо ни о родине, ни о свободе, но — о судьбе поколения, о назначении поэта, об одиноком узнике, о бессмысленном кровопролитии, об изгнании, о пустоте жизни...

Скорбная и суровая мысль о поколении, которое, как казалось ему, обречено пройти по жизни, не оставив следа в истории, вытеснила юношескую мечту о романтическом подвиге. Лермонтов жил теперь для того, чтобы сказать современному человеку правду о «плачевном состоянии» его духа и совести, — поколению малодушному, безвольному, смирившемуся, живущему без надежды на будущее. И это был подвиг труднейший, нежели готовность во имя родины и свободы погибнуть на эшафоте. Ибо не только враги, но даже и те, ради которых он говорил эту правду, обвиняли его в клевете на современное общество.

И надо было обладать прозорливостью Белинского, чтобы увидеть в «охлажденном и озлобленном взгляде на жизнь» веру Лермонтова в достоинства жизни и человека.
И все же не только внутреннее возмужание было причиной стремительного развития Лермонтова. С того дня, когда он, подхватив знамя русской поэзии, выпадавшее из рук убитого Пушкина, встал на его место, он уже обращался к своему современнику, поднимал перед ним «вопрос о судьбе и правах человеческой личности» и отвечал на него всем своим творчеством.

С юных лет светское общество, с которым Лермонтов был связан рождением и воспитанием, олицетворяло в его глазах все лживое, бесчувственное, жестокое, лицемерное. И заглавие трагедии «Маскарад» заключает в себе смысл иронический, ибо у этих людей лицо было маской, а в маскараде, неузнанные, они выступали без масок, в обнажении низменных страстей и пороков. И Лермонтов имел смелость высказать все, что думал о них. В день гибели Пушкина он впервые заявил о себе. И первое, что он сказал им: Свободы, Гения и Славы палачи!

Он грозил им народной расправой и указывал на их связь с императорским троном. «Люди лицемерные, слабые никогда не прощают такой смелости», — писал о нем Герцен. И на последних вдохновениях Лермонтова уже лежит печать обреченности. Но неуклонно следовал он по избранному пути. И ненависть к «стране господ», отрицание купленной кровью славы только обостряли его любовь к «печальным деревням» и к «холодному молчанию» русских степей...

В юности, сочиняя романтические поэмы и драмы, он рисовал в своем воображении свободных и гордых героев, людей пылкого сердца, могучей воли, верных клятве, гибнущих за волю, за родину, за идею, за верность самим себе. В окружающей жизни их не было. Но Лермонтов сообщал им собственные черты, наделял своими мыслями, своим характером, своей волей. Таковы Фернандо, Юрий Волин, Владимир Арбенин в юношеских трагедиях, Измаил-бей, Арсений... И Демон мыслит и клянется, как Лермонтов. Таков и герой «Маскарада» — Евгений Арбенин.


В мире, где нет ни чести, ни любви, ни дружбы, ни мыслей, ни страстей, где царят зло и обман, — ум и сильный характер уже отличают человека от светской толпы. И даже если над ним тяготеет преступное прошлое, как над Арбениным, он все равно возвышается над толпой, и толпа не смеет судить его. «Да, в этом человеке есть сила духа и могущество воли, которых в вас нет, — писал Белинский, обращаясь к критикам лермонтовского Печорина. — В самых пороках его проблескивает что-то великое, как молния в черных тучах, и он прекрасен, полон поэзии даже и в те минуты, когда человеческое чувство восстает на него: ему другое назначение, другой путь, чем вам. Его страсти — бури, очищающие сферу духа...»


И. Андроников "Образ Лермонтова" (в сокращении).

восстановленный пост от 15.10.14
Ответ
#9
[Изображение: 0c4fd9c9828a.jpg]

Нет, ты не Пушкин. Но покуда,
Не видно солнца ниоткуда,
С твоим талантом стыдно спать;
Еще стыдней в годину горя
Красу долин, небес и моря
И ласку милой воспевать...


.......

Пускай ты верен назначенью,
Но легче ль родине твоей,
Где каждый предан поклоненью
Единой личности своей?
Наперечет сердца благие,
Которым родина свята.
Бог помочь им!.. а остальные?
Их цель мелка, их жизнь пуста.
Одни - стяжатели и воры,
Другие - сладкие певцы,
А третьи... третьи - мудрецы:
Их назначенье - разговоры.
Свою особу оградя,
Они бездействуют, твердя:
"Неисправимо наше племя,
Мы даром гибнуть не хотим,
Мы ждем: авось поможет время,
И горды тем, что не вредим!"
Хитро скрывает ум надменный
Себялюбивые мечты,
Но... брат мой! кто бы ни был ты,
Не верь сей логике презренной!
Страшись их участь разделить,
Богатых словом, делом бедных,
И не иди во стан безвредных,
Когда полезным можешь быть!
Не может сын глядеть спокойно
На горе матери родной,
Не будет гражданин достойный
К отчизне холоден душой,
Ему нет горше укоризны...
Иди в огонь за честь отчизны,
За убежденье, за любовь...
Иди, и гибни безупрёчно.
Умрешь не даром, дело прочно,
Когда под ним струится кровь...

А ты, поэт! избранник неба,
Глашатай истин вековых,
Не верь, что не имущий хлеба
Не стоит вещих струн твоих!
Не верь, что вовсе пали люди;
Не умер бог в душе людей,
И вопль из верующей груди
Всегда доступен будет ей!

Н.А. Некрасов
Ответ
#10
[Изображение: 1d2e7be6424e.jpg]
Ответ


Перейти к форуму:


Пользователи, просматривающие эту тему: 1 Гость(ей)